Юбилейное

Александр Сергеевич,

       разрешите представиться.

                        Маяковский.

Дайте руку!

      Вот грудная клетка.

Слушайте,

   уже не стук, а стон;

тревожусь я о нем,

      в щенка смиренном львенке.

Я никогда не знал,

         что столько

               тысяч тонн

в моей

   позорно легкомыслой головенке.

Я тащу вас.

   Удивляетесь, конечно?

Стиснул?

   Больно?

      Извините, дорогой.

У меня,

   да и у вас,

      в запасе вечность.

Что нам

   потерять

      часок-другой?!

Будто бы вода -

         давайте

            мчать, болтая,

Будто бы весна -

            свободно

               и раскованно!

В небе вон

         луна

            такая молодая,

что ее

   без спутников

         и выпускать рискованно.

Я

 теперь

      свободен

         от любви

            и от плакатов.

Шкурой

   ревности медведь

         лежит когтист.

Можно

   убедиться,

      что земля поката, -

сядь

   на собственные ягодицы

                     и катись!

Нет,

  не навяжусь в меланхолишке черной,

да и разговаривать не хочется

                        ни с кем.

Только

   жабры рифм

         топырит учащенно

у таких, как мы,

      на поэтическом песке.

Вред - мечта,

   и бесполезно грезить,

надо

   весть

      служебную нуду.

Но бывает -

         жизнь

            встает в другом разрезе,

и большое

   понимаешь

         через ерунду.

Нами

   лирика

      в штыки

         неоднократно атакована,

ищем речи

      точной

         и нагой.

Но поэзия -

      пресволочнейшая штуковина:

существует -

      и ни в зуб ногой.

Например

      вот это -

         говорится или блеется?

Синемордое,

   в оранжевых усах,

Навуходоносором

         библейцем -

«Коопсах».

Дайте нам стаканы!

               знаю

                 способ старый

в горе

   дуть винище,

но смотрите -

             из

выплывают

      Red и White Star'ы

с ворохом

   разнообразных виз.

Мне приятно с вами, -

                    рад,

               что вы у столика.

Муза это

      ловко

         за язык вас тянет.

Как это

     у вас

         говаривала Ольга?..

Да не Ольга!

         из письма

Онегина к Татьяне.

- Дескать,

      муж у вас

            дурак

               и старый мерин,

я люблю вас,

   будьте обязательно моя,

я сейчас же

   утром должен быть уверен,

что с вами днем увижусь я. -

Было всякое:

      и под окном стояние,

письма,

   тряски нервное желе.

Вот

   когда

      и горевать не в состоянии -

это,

   Александр Сергеич,

            много тяжелей.

Айда, Маяковский!

         Маячь на юг!

Сердце

   рифмами вымучь -

вот

   и любви пришел каюк,

дорогой Владим Владимыч.

Нет,

   не старость этому имя!

Тушу

   вперед стремя,

я

 с удовольствием

      справлюсь с двоими,

а разозлить -

         и с тремя.

Говорят -

   я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н!

Entre nous..

      чтоб цензор не нацыкал.

Передам вам -

         говорят -

               видали

даже

   двух

      влюбленных членов ВЦИКа.

Вот -

   пустили сплетню,

         тешат душу ею.

Александр Сергеич,

         да не слушайте ж вы их!

Может,

      я

       один

         действительно жалею,

что сегодня

      нету вас в живых.

Мне

   при жизни

         с вами

            сговориться б надо.

Скоро вот

         и я

            умру

               и буду нем.

После смерти

           нам

            стоять почти что рядом:

вы на Пе,

       а я

         на эМ.

Кто меж нами?

      с кем велите знаться?!

Чересчур

   страна моя

      поэтами нища.

Между нами

      - вот беда -

            позатесался Надсон.

Мы попросим,

      чтоб его

         куда-нибудь

                  на Ща!

А Некрасов

                 Коля,

                    сын покойного Алеши, -

он и в карты,

        он и в стих,

                и так

                  неплох на вид.

Знаете его?

        вот он

            мужик хороший.

Этот

   нам компания -

                пускай стоит.

Что ж о современниках?!

Не просчитались бы,

                за вас

                    полсотни отдав.

От зевоты

        скулы

            разворачивает аж!

Дорогойченко,

        Герасимов,

            Кириллов,

                  Родов -

кар он

    однаробразный пейзаж!

Ну Есенин.

        мужиковствующих свора.

Смех!

    Коровою

        в перчатках лаечных.

Раз послушаешь..

        но это ведь из хора!

Балалаечник!

 

Надо,

    чтоб поэт

        и в жизни был мастак.

Мы крепки,

    как спирт в полтавском штофе.

Ну, а что вот Безыменский?!

                        Так...

ничего...

    морковный кофе.

Правда,

    есть

        у нас

            Асеев

                Колька.

Этот может.

    Хватка у него

                моя.

Но ведь надо

    заработать сколько!

Маленькая,

        но семья.

Были б живы -

            стали бы

                по Лефу соредактор.

Я бы

   и агитки

        вам доверить мог.

Раз бы показал:

        - вот так-то, мол,

и так-то...

Вы б смогли -

            у вас

                хороший слог.

Я дал бы вам

        жиркость

            и сукна,

в рекламу б

        выдал

            гумских дам.

(Я даже

    ямбом подсюсюкнул,

чтоб только

        быть

           приятней вам.)

Вам теперь

    пришлось бы

        бросить ямб картавый.

Нынче

    наши перья -

              штык

                да зубья вил, -

битвы революций

    посерьезнее «Полтавы»,

и любовь

    пограндиознее

            онегинской любви.

Бойтесь пушкинистов.

        Старомозгий Плюшкин,

перышко держа,

         полезет

            с перержавленным.

- Тоже, мол,

        у лефов

            появился

                Пушкин.

Вот арап!

    а состязается -

                с Державиным... -

Я люблю вас,

    но живого,

        а не мумию.

Навели

    хрестоматийный глянец.

Вы

  по-моему

        при жизни

            - думаю -

тоже бушевали.

        Африканец!

Сукин сын Дантес!

        Великосветский шкода.

Мы б его спросили:

    - А ваши кто родители?

Чем вы занимались

        до 17-го года? -

Только этого Дантеса бы и видели.

Впрочем,

    что ж болтанье!

            Спиритизма вроде.

Так сказать,

    невольник чести...

            пулею сражен...

Их

 и по сегодня

        много ходит -

всяческих

    охотников

        до наших жен.

Хорошо у нас

    в Стране Советов.

Можно жить,

    работать можно дружно.

Только вот

        поэтов,

            к сожаленью, нету -

впрочем, может,

        это и не нужно.

Ну, пора:

    рассвет

        лучища выкалил.

Как бы

    милиционер

        разыскивать не стал.

На Тверском бульваре

        очень к вам привыкли.

Ну, давайте,

        подсажу

            на пьедестал.

Мне бы

   памятник при жизни

            полагается по

чину.

Заложил бы

        динамиту

             - ну-ка,

                 дрызнь!

Ненавижу

    всяческую мертвечину!

Обожаю

    всяческую жизнь!

 

Red и White Star - Красные и белые звезды (англ.).

Entre nous - Между нами (фр.)

 

1924