Мир сказок
Мир сказок

На главную - Шукшин Василий Макарович - Крепкий мужик

Крепкий мужик

В третьей бригаде колхоза "Гигант" сдали в эксплуатацию новое складское помещение. Из старого склада - из церкви - вывезли пустую вонючую бочкотару, мешки с цементом, сельповские кули с сахаром-песком, с солью, вороха рогожи, сбрую (коней в бригаде всего пять, а сбруи нашито на добрых полтора десятка; оно бы ничего, запас карман не трет, да мыши окаянные… И дегтярилн, и химией обсыпали сбрую - грызут), метла, грабли, лопаты… И осталась она пустая, церковь, вовсе теперь никому не нужная. Она хоть небольшая, церковка, а оживляла деревню (некогда сельцо), собирала ее вокруг себя, далеко выставляла напоказ.

Бригадир Шурыгин Николай Сергеевич постоял перед ней, подумал… Подошел к стене, поколупал кирпичи подвернувшимся ломиком, закурил и пошел домой. Встретившись через два дня с председателем колхоза, Шурыгин сказал:

- Церква-то освободилась теперь…

- Ну.

- Чего с ней делать-то?

- Закрой, да пусть стоит. А что?

- Там кирпич добрый, я бы его на свинарник пустил, чем с завода-то возить.

- Это ее разбирать - надо пятерым полмесяца возиться. Там не кладка, а литье. Черт их знает, как они так клали!

- Я ее свалю.

- Как?

- Так. Тремя тракторами зацеплю - слетит как миленькая,

- Попробуй.

В воскресенье Шурыгин стал пробовать. Подогнал три могучих трактора… На разной высоте обвели церковку тремя толстыми тросами, под тросы - на углах и посреди стены - девять бревен…

Сперва Шурыгин распоряжался этим делом, как всяким делом, - крикливо, с матерщиной. Но когда стал сбегаться народ, когда кругом стали ахать и охать, стали жалеть церковь, Шурыгин вдруг почувствовал себя важным деятелем с неограниченными полномочиями. Перестал материться и не смотрел на людей - вроде и не слышал их и не видел.

- Николай, да тебе велели али как? - спрашивали. - Не сам ли уж надумал?

- Мешала она тебе?!

Подвыпивший кладовщик, Михаиле Беляков, полез под тросами к Шурыгину.

- Колька, ты зачем это?

Шурыгин всерьез затрясся, побелел:

- Вон отсудова, пьяная харя!

Михаиле удивился и попятился от бригадира. И вокруг все удивились и примолкли. Шурыгин сам выпивать горазд и никогда не обзывался "пьяной харей", Что с ним?

Между тем бревна закрепили, тросы подровняли… Сейчас взревут тракторы, и произойдет нечто небывалое в деревне - упадет церковь. Люди постарше все крещены в ней, в пей отпевали усопших дедов и прадедов, как небо привыкли видеть каждый день, так и ее…

Опять стали раздаваться голоса:

- Николай, кто велел-то?

- Да сам он!.. Вишь, морду воротит, черт.

- Шурыгин, прекрати своевольничать!

Шурыгин - ноль внимания. И все то же сосредоточенное выражение на лице, та же неподкупная строгость во взгляде. Подтолкнули из рядов жену Шурыгина, Кланьку… Кланька несмело - видела: что-то непонятное творится с мужем - подошла.

- Коль, зачем свалить-то хочешь?

- Вон отсудова! - велел и ей Шурыгин. - И не лезь!

Подошли к трактористам, чтобы хоть оттянуть время - побежали звонить в район и домой к учителю. Но трактористам Шурыгин посулил по бутылке на брата и наряд "на исполнение работ".

Прибежал учитель, молодой еще человек, уважаемый в деревне.

- Немедленно прекратите! Чье это распоряжение? Это семнадцатый век!..

- Не суйтесь не в свое дело, - сказал Шурыгин.

- Это мое дело! Это народное дело!.. - Учитель волновался, поэтому не мог найти сильные, убедительные слова, только покраснел и кричал: - Вы не имеете права! Варвар! Я буду писать!..

Шурыгин махнул трактористам… Моторы взревели. Тросы стали натягиваться. Толпа негромко, с ужасом вздохнула. Учитель вдруг сорвался с места, забежал с той стороны церкви, куда она должна была упасть, стал под стеной.

- Ответишь за убийство! Идиот…

Тракторы остановились.

- Уйди-и! - заревел Шурыгин. И на шее у него вспухли толстые жилы.

- Не смей трогать церковь! Не смей!

Шурыгин подбежал к учителю, схватил его в беремя и понес прочь от церкви. Щуплый учитель вырывался как мог, но руки у Шурыгина крепкие.

- Давай! - крикнул он трактористам,

- Становитесь все под стену! - кричал учитель всем. - Становитесь!.. Они не посмеют! Я поеду в область, ему запретят!..

- Давай, какого!.. - заорал Шурыгин трактористам.

Трактористы усунулись в кабины, взялись за рычаги.

- Становитесь под стену! Становитесь все!..

Но все не двигались с места. Всех парализовало неистовство Шурыгина. Все молчали. Ждали,

Тросы натянулись, заскрипели, затрещали, зазвенели… Хрустнуло одно бревно, трос, врезавшись в угол, запел балалаечной струной. Странно, что все это было хорошо слышно - ревели же три трактора, напрягая свои железные силы. Дрогнул верх церкви… Стена, противоположная той, на какую сваливали, вдруг разодралась по всей ширине… Страшная, черная в глубине, рваная щель на белой стене пошла раскрываться. Верх церкви с маковкой поклонился, поклонился и ухнул вниз.

Шурыгин отпустил учителя, и тот, ни слова не говоря, пошел прочь от церкви, Два трактора еще продолжали скрести гусеницами землю. Средний по высоте трос прорезал угол и теперь без толку крошил кирпичи двух стен, все глубже врезаясь в них. Шурыгин остановил тракторы. Начали по-новой заводить тросы. Народ стал расходиться. Остались самые любопытные и ребятишки. Через три часа все было кончено. От церкви остался только невысокий, с неровными краями остов. Церковь лежала бесформенной грудой, прахом. Тракторы уехали.

Потный, весь в пыли и известке, Шурыгин пошел звонить из магазина председателю колхоза.

- Все, угорела! - весело закричал в трубку.

Председатель, видно, не понял, кто угорел.

- Да церква-то! Все, мол, угорела! Ага. Все в порядке. Учитель тут пошумел малость… Но! Учитель, а хуже старухи. Да нет, все в порядке. Гробанулась здорово! Покрошилось много, ага. Причем они так: по три, по четыре кирпича - кусками. Не знаю, как их потом долбать… Попробовал ломиком - крепкая, зараза. Действительно, литье! Но! Будь здоров! Ничего.

Шурыгин положил трубку. Подошел к продавщице, которую не однажды подымал ночами с постели - кто-нибудь приезжал из района рыбачить, засиживались после рыбалки у бригадира до вторых петухов.

- Видела, как мы церкву уговорили? - Шурыгин улыбался, довольный,

- Дурацкое дело нехитрое, - не скрывая злости, сказала продавщица.

- Почему дурацкое? - Шурыгин перестал улыбаться,

- Мешала она тебе, стояла?

- А чего ей зря стоять? Хоть кирпич добудем…

- А то тебе, бедному, негде кирпич достать! Идиот!

- Халява! - тоже обозлился Шурыгин. - Не понимаешь, значит, помалкивай.

- Разбуди меня еще раз посередь ночи, разбуди, я те разбужу! Халява… За халяву-то можно и по морде получить, Дам вот счас гирькой по кумполу, узнаешь халяву.

Шурыгин хотел еще как-нибудь обозвать дуру продавщицу, но подошли вездесущие бабы.

- Дай бутылку.

- Иди промочи горло-то,-заговорили сзади. - Пересохло.

- Как же - пыльно!

- Руки чесались у дьявола…

Шурыгин пооглядывался строго на баб, но их много, не перекричать. Да и злость их - какая-то необычная: всерьез ненавидят. Взял бутылку, пошел из магазина. На пороге обернулся, сказал:

- Я вам прижму хвосты-то!

И скорей ушел.

Шел, злился: "Ведь все равно же не молились, паразитки, а теперь хай устраивают. Стояла - никому дела не было, а теперь хай подняли".

Проходя мимо бывшей церкви, Шурыгин остановился, долго смотрел на ребятишек, копавшихся в кирпичах. Смотрел и успокаивался. "Вырастут, будут помнить: при нас церкву свалили. Я вон помню, как Васька Духанин с нее крест своротил. А тут - вся грохнулась. Конечно, запомнят. Будут своим детишкам рассказывать: дядя Коля Шурыгин зацепил тросами и…- Вспомнилась некстати продавщица, и Шурыгин подумал зло и непреклонно: - И нечего ей стоять, глаза мозолить".

Дома Шурыгина встретили форменным бунтом: жена, не приготовив ужина, ушла к соседкам, хворая мать заругалась с печки:

- Колька, идол ты окаянный, грех-то какой взял на душу!.. И молчал, ходил молчал, дьяволина… Хоть бы заикнулся раз - тебя бы, может, образумили добрые люди. Ох горе ты мое горькое, теперь хоть глаз не кажи на люди. Проклянут ведь тебя, прокляну-ут! И знать не будешь, откуда напасти ждать: то ли дома окочурисся в одночасье, то ли где лесиной прижмет невзначай…

- Чего эт меня проклинать-то возьмутся? От нечего делать?

- Да грех-то какой!

- Ваську Духанина прокляли - он крест своротил? Наоборот, большим человеком стал…

- Тада время было другое. Кто тебя счас-то подталкивал - рушить ее? Кто? Дьявол зудил руки… Погоди, тебя ишо сама власть взгреет за это. Он вот, учитель-то, пишет, сказывали, он вот напишет куда следоват - узнаешь. Гляди-ко, тогда устояла, матушка, так он теперь нашелся. Идол ты лупоглазый,

- Ладно, лежи хворай.

- Глаз теперь не кажи на люди…

- Хоть бы молиться ходили! А то стояла - никто не замечал…

- Почто это не замечали! Да, бывало, откуда ни идешь, а ее уж видишь. И как ни пристанешь, а увидишь ее - вроде уж дома. Она сил прибавляла…

- Сил прибавляла… Ходят они теперь пешком-то! Атомный век, понимаешь, они хватились церкву жалеть. Клуба вон нету в деревне - ни один черт ни охнет, а тут - загоревали. Переживут!

- Ты-то переживи теперь! Со стыда теперь усохнешь…

Шурыгин, чтобы не слышать ее ворчанья, ушел в горницу, сел к столу, налил сразу полный стакан водки, выпил. Закурил. "К кирпичам, конечно, ни один дьявол не притронется, - подумал. - Ну и хрен с ними! Сгребу бульдозером в кучу и пусть крапивой зарастает".

Жена пришла поздно. Шурыгин уже допил бутылку, хотелось выпить еще, но идти и видеть злую продавщицу не хотелось - не мог. Попросил жену:

- Сходи возьми бутылку.

- Пошел к черту! Он теперь дружок тебе,

- Сходи, прошу…

- Тебя просили, ты послушал? Не проси теперь и других. Идиот.

- Заткнись, Туда же…

- Туда же! Туда же, куда все добрые люди! Неужели туда же, куда ты, харя необразованная? Просили, всем миром просили - нет! Вылупил шары-то свои…

- Замолчи! А то опояшу разок…

- Опояшь! Тронь только, харя твоя бесстыжая!.. Только тронь!

"Нет, это, пожалуй, на всю ночь. С ума посходили все".

Шурыгин вышел во двор, завел мотоцикл… До района восемнадцать километров, там магазин, там председатель колхоза. Можно выпить, поговорить. Кстати, рассказать, какой ему тут скандал устроили… Хоть посмеяться.

На повороте из переулка свет фары выхватил из тьмы безобразную груду кирпича, пахнуло затхлым духом потревоженного подвала.

"Семнадцатый век, - вспомнил Шурыгин. - Вот он, твой семнадцатый век! Писать он, видите ли, будет. Пиши, пиши".

Шурыгин наддал газку… и пропел громко, чтобы все знали, что у него - от всех этих проклятий-прекрасное настроение:

Что ты, что ты, что ты, что ты!

Я солдат девятой роты,

Тридцать первого полка…

Оп, тирдар-пупия!

 

Мотоцикл вырулил из деревни, воткнул в ночь сверкающее лезвие света и помчался по накатанной ровной дороге в сторону райцентра. Шурыгин уважал быструю езду.

Шире шаг, Маэстро

Притворяшка Солодовников опять опаздывал на работу. Опаздывал он почти каждый день. Главврач, толстая Анна Афанасьевна, говорила:

- Солодовников, напишу маме!

Солодовников смущался; Анна Афанасьевна (Анфас - называл ее Солодовников в письмах к бывшим сокурсникам своим, которых судьба тоже растолкала по таким же углам; они еще писали друг другу, жаловались и острили) приходила в мелкое движение - смеялась. Молча. Ей нравилось быть наставником и покровителем молодой врача, молодого дон-жуана. Солодовников же, наигрывая смущение, жалел, что редкое дарование его - нравиться людям - пропадает зря: Анфас не могла сыграть в его судьбе сколько-нибудь существенную роль; дай бог ей впредь и всегда добывать для больницы спирт, камфару, листовое железо, радиаторы для парового отопления. Это она умела. Еще она умела выковыривать аппендицит, Солодовникову случалось делать кое-что посложнее, и он опять жалел, что никто этого не видит. "Я тут чуть было не соблазнился на аутотрансплантацию, - писал он как-то товарищу своему. - Хотел большую подкожную загнать в руку - начитался новинок, вспомнил нашего старика. Но… и но: струсил. Нет, не то: зрителей нет, вот что. Хучь бей меня, хучь режь меня - я актер. А моя драгоценная Анфас - не аудитория. Нет".

Солодовников спешил. Мысленно он уже проиграл утреннюю сцену с Анной Афанасьевной: он нахмурится виновато, сунется к часам… Вообще он после таких сценок иногда чувствовал себя довольно погано. "Гадкая натура, - думал. - Главное, зачем! Ведь даже не во спасение, ведь не требуется!" Но при этом испытывал и некое приятное чувство, этакое дорогое сердцу успокоение, что - все в порядке, все понятно, дело мужское, неженатое.

Солодовников взбежал на крыльцо, открыл тяжелую дверь на пружине, придержал ее, чтоб не грохнула… И, раздеваясь на ходу, поспешил к вешалке в коридоре, И когда раздевался, увидел на белой стене, противоположной окну, большой - в окно - желтый квадрат. Свет. Солнце… И как-то он сразу вдруг вспыхнул в сознании, этот квадратный желтый пожар, - весна! На дворе желанная, милая весна, Летел по улице, хрустел ледком, думал черт знает о чем, не заметил, что - весна. А теперь… даже остановился с пальто в руках, засмотрелся на желтый квадрат. И радость, особая радость - какая-то тоже ясная, надежная, сулящая и вперед тоже тепло и радость - толкнулась в грудь Солодовникова. В той груди билось жадное до радости молодое сердце. Солодовников даже удивился и поскорей захотел собрать воедино все мысли, сосредоточить их на одном; вот - весна, надо теперь подумать и решить нечто главное. Предчувствие чего-то хорошего охватило его. Надо только, думал он, собраться, крепко подумать. Всего двадцать четыре года, впереди целая жизнь, надо что-то такое решить теперь же, когда и сила есть, много, и радостно, И весна. Надо начать жить крупно.

Солодовников прошел в свой кабинетик (у него стараниями все той же добрейшей Анны Афанасьевны зачем-то был свой кабинетик), сел к столу и задумался, Не пошел к Анне Афанасьевне. Она сейчас сама придет.

Ни о чем определенном он не думал, а все жила в нем эта радость, какая вломилась сейчас - с весной, светом - в душу, все вникал он в нее, в радость, вслушивался в себя… И невольно стал вслушиваться и в звуки за окном: на жесть подоконника с сосулек, уже обогретых солнцем, падали капли, и мокрый шлепающий звук их, такой неожиданный, странный в это ясное, солнечное утро с легким морозцем, стал отзываться в сердце - каждым громким шлепком - радостью же. Нет, надо все сначала, думал Солодовников. Хватит, Хорошо еще, что институт закончил, пока валял дурака, у других хуже бывает. Он верил, что начнет теперь жить крупно - самое время, весна: начало всех начал. Отныне берем все в свои руки, хватит. Двадцать пять плюс двадцать пять - пятьдесят. К пятидесяти годам надо иметь… кафедру в Москве, свору учеников и огромное число работ. Не к пятидесяти, а к сорока пяти. Придется, конечно, поработать, но… почему бы не поработать!

Солодовников встал, прошелся по кабинетику. Остановился у окна. Радость все не унималась. Огромная земля… Огромная жизнь. Но - шаг пошире, пошире шаг, маэстро! Надо успеть отшагать далеко. И начнется этот славный поход - вот отсюда, от этой весны.

Солодовников опять подсел к столу, достал ручку, поискал бумагу в столе, не нашел, вынул из кармана записную книжку и написал на чистой страничке:

Отныне буду так:

Холодный блеск ума,

Как беспощадный блеск кинжала:

Удар - закон.

Удар - конец.

Удар - и все сначала.

 

Прочитал, бросил ручку и опять стал ходить по кабинетику. Закурил. Его поразило, что он написал стихи. Он никогда не писал стихов. Он даже не подозревал, что может их писать. Вот это да1 Он подошел к столу, перечитал стихи… Хм. Может, они, конечно, того… нагловатые. Но дело в том, что это и не стихи, это своеобразная программа, что ли, сформулировалась такими вот словами. Он еще прошелся по кабинетику… Вдруг засмеялся вслух. Стихи хирурга: "Удар-конец. Удар-и все сначала". Что сначала: новый язвенник? Ничего… Он порадовался тому, что не ошалел от радости, написав стихи, а нашел мудрость обнаружить их смешную слабость. Но их надо сохранить: так - смешно и наивно - начиналась большая жизнь. Солодовников спрятал книжечку. Если к пятидесяти годам не устать, как… лошади, и сохранить чувство юмора, то их можно потом и вспомнить.

А за окном все шлепало и шлепало в подоконник. И заметно согревалось окно, Весна работала. Солодовников почувствовал острое желание действовать.

Он вышел в коридор, прошел опять мимо желтого пятна на стене, подмигнул ему и мысленно сказал себе: "Шире шаг, маэстро!"

Анна Афанасьевна, конечно, говорила по телефону и, конечно, о листовом железе.

Они кивнули друг другу.

- Я понимаю, Николай Васильевич, - любезно говорила Анна Афанасьевна в трубку, - я вас прекрасно понимаю… Да. Да!.. Пятнадцать листов.

"Мы все прекрасно понимаем, Николай Васильевич", - съязвил про себя Солодовников, присаживаясь на белую табуретку.

Не зло съязвил, легко - от избытка доброй силы. Не терпелось скорей заговорить с Анной Афанасьевной.

- Я вас прекрасно понимаю, Николай Васильевич!.. Хорошо. Бу сделано! - Анна Афанасьевна пришла в мелкое движение - засмеялась беззвучно. - Я в долгу не останусь. До свиданья! Нет, не у нас, не у нас… Что вы все боитесь нас, как… не знаю… До свиданья - на нейтральной почве! В ресторане? - Анфас опять вся заколебалась. - Ну, посмотрим. Ну, лады! Всего,

"Господи-весь юмор: "бу сделано", "лады", - удивился Солодовников. - И не жалко времени - болтать! Тут теперь каждая минута дорога".

- Ну-с, Георгий Николаевич…- Анна Афанасьевна весело и значительно посмотрела на Солодовникова.

- Да здравствует листовое железо! - тоже весело сказал Солодовников без всякого смущения, даже притворного. Он прямо смотрел Анне Афанасьевне в глаза.

- В смысле? - спросила та.

- В смысле: у нас будет самодельный холодильник. - Солодовников встал, подошел к окну, постоял, руки в карманы, чувствуя за собой удивленный взгляд главврача… Качнулся с носков на пятки. И соврал. Крупно. Неожиданно.

- Начал писать работу, Анна Афанасьевна. "Письма из глубинки. Записки врача". Это как-то случилось само собой-эти "Письма из глубинки". И Солодовникова опять поразило: это же ведь то, что нужно! С этого же и надо начинать. Неужели начался неосознанный акт творчества? Если, конечно, это не "удар-закон". Нет, это реально, умно, точно: это описание интересных случаев операционной практики в условиях сельской больницы. В форме писем к Другу "Н". Тут и легкая ирония по поводу этих самых условий, описание самодельного холодильника - глубокой землянки, обшитой изнутри листовым железом, - и легко, вскользь - весна… Но конечно же главным образом работа, работа, работа. Изнуряющая. Радостная. Смелая. Подвижническая. Любовь населения… Уважение. Ночные поездки. Аутотрансплантация. Прободная в условиях полевого стана. Благодарность старушки, ее смешная, искренняя молитва за молоденького неверующего врача… Все это сообразилось в один миг, вдруг, отчетливо, с радостью. Солодовников повернулся к Анне Афанасьевне… Да, тут, конечно, и заботливая, недалекая хлопотунья Анна Афанасьевна, главврач… Которая, прочитав "Записки" в рукописи, скажет, удивленная: "Прямо как роман!" - "Ладно, а как врачу вам это интересно?" - "Очень! Тут же есть просто уникальные случаи!" - "А за себя… не в обиде на автора?" - "Да нет, чего обижаться? Все правда".

- Что, Анна Афанасьевна?

- Уже начали писать? - спросила Анна Афанасьевна. - Записки-то. Поэтому и опоздали?

- Поэтому и опоздал, - Солодовников обиделся на главврача: солдафон в юбке, одно листовое железо в голове. - Извините, - сухо добавил он,больше этого не случится. - Смотреть на часы и огорчаться притворно он не стал. "Все, - подумал он. - Хватит. Пора кончать эти… ужимки и прыжки". Вспомнил свое стихотворение.

- Какой-то вы сегодня странный.

- Что с этим язвенником, с трактористом? - спросил Солодовников. - Будем оперировать?

Анна Афанасьевна больше того удивилась:

- Зубова? Здрасте, я ваша тетя: я его два дня назад в район отправила. Вы что?

- Почему?

- Потому что вы сами просили об этом, поэтому. Что с вами?

- Да, да, - вспомнил Солодовников. - А эта девушка с мениском?

- С мениском лежит… Хотите оперировать?

- Да, - твердо сказал Солодовников. - Сегодня же.

Анна Афанасьевна посмотрела на своего помощника долгим взглядом. Солодовников тоже посмотрел на нее - как-то несколько задумчиво, чуть прищурив глаза.

- Так, - молвила Анна Афанасьевна. - Ну, что же… Только вот какое дело, Георгий Николаевич: сегодня операцию отложим. Сегодня вы мне поможете, Георгий Николаевич. Меня вызывают в райздрав, а я договорилась с директором совхоза насчет железа… Причем, это такой человек, что его надо ловить на слове: завтра железа у него не будет, надо брать, пока оно, так сказать, горячо. Я прошу вас получить сегодня это железо. Завхоз наш, как вам известно, в отпуске. Солодовников было огорчился, но, подумав, легко согласился:

- Хорошо.

Первая глава в "Записках" будет… о листовом железе. Это сразу введет в обстоятельства и условия, в каких приходилось работать молодому врачу.

- Что все-таки с вами такое? - опять не выдержала Анна Афанасьевна. Ей чисто по-женски интересно было узнать, отчего молодые люди могут за одну ночь так измениться. - Серьезная любовь?

Солодовников в свою очередь с любопытством посмотрел на главврача:

- Вы ничего не замечаете? Что происходит на земле…

Анна Афанасьевна даже выглянула в окно.

- Что происходит? Не понимаю…

- Не во дворе у нас, вообще на земле.

- Война во Вьетнаме…

- Нет, я не про то. Лады, Анна Афанасьевна, иду добывать железо! Куда надо идти?

- Надо ехать в Образцовку к директору совхоза. Ненароков Николай Васильевич. Но раньше надо взять у нас в сельсовете подводу и одного рабочего, там дадут, я договорилась. Скажите Ненарокову, что мы, я или вы, на днях прочитаем у них в клубе лекцию о вреде алкоголя. Это действительно надо сделать, я давно обещала. Вы мне сегодня положительно нравитесь, Георгий Николаевич. Любовь, да?

- Разрешите идти? - Солодовников прищелкнул каблуками, улыбнулся своей доверчивой, как он ее сам называл, улыбкой.

- Разрешаю.

Солодовников вышел к коридор… Пятно света наполовину сползло со стены на пол. Солодовников нарочно наступил на пятно, постоял… "Время идет",подумал он. Без сожаления, однако, подумал, а с радостью, как если бы это обозначало: "Началось мое время. Сдвинулось!"

В кабинетике он опять достал записную книжку и записал:

"Сегодня утром я спросил мою уважаемую Анфас: "Что происходит на земле?" Анфас честно выглянула в окно… Подумала и сказала: "Война во Вьетнаме"."А еще?" Она не знала. А на земле была Весна".

Это-начало первой главы "Записок". Солодовникову оно понравилось. С прозой он, очевидно, в лучших отношениях. Да, с этого дня, с этого утра время работает на него. На книге, которую он подарит Анне Афанасьевне, он напишет: "Фоме неверующему-за добро и науку. Автор".

Вот и все. Ну, а теперь-листовое железо!

В сельсовете Солодовникову дали подводу, но того, кто должен был ехать с ним, там не было.

- Вы, это, заехайте за ним, он живет… вот так вот улица повернет от сельпо в горку, а вы…

Солодовников поехал один в Образцовку. "Черт с ним, с рабочим, один погружу". Ехать до Образцовки не так уж долго, но конек попался грустный, не спешил, да Солодовников и не торопил его. Санная езда кончалась; как выехали на тракт, так потащились совсем тихо и тяжело. Полозья омерзительно скрежетали по камням; от копыт лошади, когда она пробовала бежать рысью, летели ошметья талого грязного снега. В санях было голо, Солодовников не догадался попросить охапку сена, чтоб раскинуть ее и развалиться бы на ней, как, он видел, делают мужики.

На выезде из села, у крайних домов, Солодовников увидел початый стожок сена. Стожок был огорожен пряслом, но к нему вела утоптанная тропка. Солодовников остановил коня и побежал к стожку. Перелез через прясло и уже запустил руки в пахучую хрустящую благодать, стараясь захватить побольше… И тут услышал сзади злой окрик:

- Эт-то что за елкина мать?! Кто разрешил?

Солодовников вздрогнул испуганно и. выдернул руки из сена. К нему по тропке быстро шел здоровый молодой мужик в синей рубахе, без шапки. Нес в руке березовый колышек.

- Я хотел под бок себе…- поспешно сказал Солодовников и сам почувствовал, что говорит трусливо и униженно. - Немного - вот столько - под бок хотел положить…

- А по бокам не хотел? Стяжком вот этим вот… Под бок он хотел! Опояшу вот разок-другой…

- Я врач ваш! - совсем испуганно воскликнул Солодовников. - Мне немного надо-то было… Господи, из-за чего шум?

- Врач…- Мужик присмотрелся к Солодовникову и, должно быть, узнал врача. - Надо же спросить сперва. Если каждый будет по охапке под бок себе дергать, мне и коровенку докормить нечем будет. Спросить же надо. Тут много всяких ездиют…

Мужик явно теперь узнал врача, но оттого, что он тем не менее отчитал его, как школяра, Солодовников очень обиделся.

- Да не надо мне вашего сена, господи! Я немного и хотел-то… под бок немного… Не надо мне его! - Солодовников повернулся и пошел по целику прямо, проваливаясь по колена в жесткий ноздреватый снег, больно царапая лодыжки. Он понимал, что - со стороны посмотреть - вовсе глупо: шагать целиком, когда есть тропинка. Но на тропинке стоял мужик, и его надо было бы обойти.

- Возьми сена-то! - крикнул мужик. - Чего же пустой пошел?

- Да не надо мне вашего сена! - чуть не со слезами крикнул Солодовников, резко оглянувшись. - Вы же убьете, чего доброго, из-за охапки сена!

Мужик молча глядел на него.

Солодовников дошел до саней, больно стегнул вожжами кобылу и поехал, В какойто статье он прочитал у какого-то писателя, что "идиотизма деревенской жизни" никогда не было и конечно же нет и теперь. "Сам идиот, поэтому и идиотизма нет и не было", - зло подумал он про писателя.

Ноги Солодовников поцарапал сильно, теперь саднило, и он решил вернуться в больницу и на всякий случай обезвредить ссадины. Но остановился, постоял и раздумал, решил, что в совхозе попросит спирту и протрет ноги.

Он потихоньку ехал дальше и успокоился. Вообще неплохое продолжение первой главы "Записок". Только с юмором надо как-то… осторожнее, что ли. При чем тут юмор и ирония? Это должна быть трезвая, деловая вещь, без всяких этих штучек. В том-то и дело, что не развлекать он собрался, а поведать о трудной, повседневной, нормальной, если хотите, жизни сельского врача. Солодовников совсем успокоился, только очень неуютно, неудобно было в жестких, холодных санях.

Николай Васильевич Ненароков, человек нестарый, сорокалетний, но медлительный (нарочно, показалось Солодовникову), рассудительный… Долго беседовал с Солодовниковым, присматривался. Узнал, где учился молодой человек, как попал в эти края (по распределению?), собирается ли оставаться здесь после обязательных трех лет… Солодовникову директор очень не понравился. Под конец он прямо и невежливо спросил:

- Вы дадите железо?

- А как же? Вы что, обиделись, что расспрашиваю вас? Мне просто интересно… У меня сынишка подрастает, тоже хочет в медицинский, вот я и прощупываю, так сказать, почву. Конкурс большой?

- Да, с каждым годом больше.

- Вот, - решил директор. - Нечего и соваться. Есть сельскохозяйственный - прямая дорога. Верно? Специалисты позарез нужны, без работы не будет.

Солодовников пожал плечами:

- Но если человек хочет…

- Мало ли чего мы хочем! Я, может, хочу… - Директор посмотрел на молодого врача, не стал говорить, чего он, "может, хочет". Написал на листке бумаги записку кладовщику, подал Солодовникову:

- Вот - на складе Морозову отдайте. Лупоглазый такой, узнаете. Он небось с похмелья.

- Насчет лекции… Анна Афанасьевна просила передать…

Директор махнул рукой:

- Толку-то от этих лекций! Приезжайте, поговорите. Вот картину какую-нибудь интересную привезут, я позвоню - приезжайте.

- Зачем? - не понял Солодовников.

- Ну, лекцию-то читать.

- А при чем тут картина?

- А как людей собрать? Перед картиной и прочитаете. Иначе же их не соберешь, Что?

- Ничего. Я думал, соберутся специально на лекцию.

- Не соберутся, - просто, без всякого выражения сказал директор. - Значит, Морозова спросите, завскладом.

Морозов внимательно прочитал записку директора и вдруг заявил протест:

- Пятнадцать листов?! А где? У меня их нету. - Он вернул записку. И при этом пытливо посмотрел на врача. - Откуда они у меня?

- Как же? -растерялся Солодовников. -Они же договорились…

- Кто?

- Главврач и ваш директор.

- Так вот, если они договорились, пусть они вам и выдают. У меня железа нет. - Морозов сунул руки в карманы и отвернулся. Но не отходил. Чего-то он ждал от врача, а чего, Солодовников никак не мог понять. - А то они шибко скорые: Морозов, выдай, Морозов отпусти… А у Морозова на складе - шаром покати. Тоже мне, понимаешь…

- Как же быть? - спросил Солодовников.

- Не знаю, не знаю, дорогой товарищ. У меня железо приготовлено для колхоза "Заря", они приедут за ним. - Морозов простуженно, со свистом покашлял в кулак… И опять глянул на врача. - Простыл, к черту,доверительно, совсем не сердито сказал он. - Крутишься день-деньской на улице… Впору к вам ехать - лечиться. Только теперь сообразил Солодовников, что Морозов хочет опохмелиться,

- Нет железа?

- Есть. Для других. Для вас - нету.

- А телефон тут есть где-нибудь?

- Зачем?

- Я позвоню директору. Что это такое, в конце концов: я бросил больных, еду сюда, а тут стоит… некий субъект и корчит из себя черт знает что! Где телефон?

Морозов вынул руки из карманов, нехорошо сузил глаза на врача-молокососа:

- А полегче, например, - это как, можно? Без гонора. Мм?

- Где телефон?! - крикнул Солодовников, сам удивляясь своей нахрапистости. - Я вам покажу гонор. И кое-что еще! Мы найдем железо… Я сейчас не директору, а в райком буду звонить. Где телефон?

Морозов пошел под навес, сдернул со штабеля толь - там было листовое железо.

- Отсчитывайте пятнадцать листов, - спокойно сказал Морозов, - а мне, пожалуйста, сообщите вашу фамилию.

- Солодовников Георгий Николаевич.

Морозов записал.

- За субъекта… как вы выразились, придется ответить.

- Отвечу,

- Если всякие молокососы будут приезжать и обзываться…

- За молокососа тоже придется ответить. Вы на что намекаете? Что у нас молокососам жизни человеческие доверяют?

- Ничего, ничего, - сказал Морозов. Но такой поворот дела его явно не устраивал. Солодовников подъехал с санями к штабелю и стал кидать листы в сани. Морозов стоял рядом, считал.

- Привет тете, - сказал Солодовников, отсчитав пятнадцать листов. И поехал. Морозов закрывал штабель. На Солодовникова не оглянулся,

Солодовников поехал с хорошим настроением… Только опять было неудобно в санях. Теперь еще железо мешало. Он пристроился сидеть на отводине саней, на железе - совсем холодно.

Дорога, когда поехал обратно, вовсе раскисла, и лошадь всерьез напрягалась, волоча тяжелые сани по чавкающей мешанине из снега, земли и камней,

"Вот так и надо! - удовлетворенно думал Солодовников. - В дальнейшем будет только так". Неприятно кольнуло воспоминание о мужике с колышком, но он постарался больше не думать об этом.

Но - то ли сани очень уж медленно волоклись, то ли малость сегодняшних дел и каких-то глупых стычек - радость и удовлетворение почему-то оставили Солодовникова. Стал безразличен хороший солнечный день, даль неоглядная, где распахнулась во всю красу мокрая весна, - стали безразличны все эти запахи, звуки, пятна… Ну, весна, ну, что же теперь - козлом, что ли, прыгать? Куда как приятнее и веселее вечером. Вечером они уговорились - компанией в пять-шесть человек - играть в фантики и целоваться. Будет музыка, винишко… Будет там эта курносенькая хохотушка, учительница немецкого языка… Она хохотушка-то хохотушка, но умна, черт бы ее побрал, читала много, друзей интересных оставила в городе. Тут что-то такое… сердчишко у врача вздрагивает. Вздрагивает, чего там. Малость она, правда, вульгаритэ: носик. К тридцати годам носик этот самый на лоб полезет. Курносые предрасположены к полноте. Но где они еще, эти ее тридцать пять - сорок лет! Солодовников подстегнул кобылку.

Пока он сгрузил в больнице железо и пока отвел лошадь в сельсовет и опять вернулся в больницу, прошло много времени. Солодовников чувствовал, что устал. Руки тряслись. Он умылся в кабинетике, хотел пойти посмотреть девушку с мениском, но решил, что завтра с утра. Вошла уборщица и сказала, что там названивают без конца, а Анны Афанасьевны нету,

- Ну и что? Скажите, что ее нету.

- Может, вы послушаете. Они там говорят: кто есть, мол.

Солодовников пошел в кабинет главврача, посидел у телефона, дождался, когда он затрещал, снял трубку.

- Больница. Солодовников… Она в районе… А-а, это вы? Получил, получил. Пятнадцать листов, все в порядке. Спасибо… Лекцию?.. Нет, сегодня не получится. Нет. Я не смогу… занят, а Анна Афанасьевна… не знаю, когда она приедет. Нет, я занят. Я оставлю ей записку… Во сколько сеанс-то? Я напишу ей. До свиданья.

Солодовников положил трубку, посидел… И все-таки пошел в палату к девушке с мениском. Посмотрел ее ногу, поговорил с девушкой, с удовольствием похлопал ее по румяной щеке, пошутил. Поговорил с другими больными, послушал их справедливые, скучные слова. Сказал, что на дворе - весна. И ушел. Вошел опять в свой кабинетик, посмотрел на часы - без пятнадцати три, можно отчаливать. Он снял халат, поправил перед зеркалом галстук… Закурил, Нащупал в кармане записную книжку, хмыкнул, вспомнив про стихи, не стал их перечитывать, бросил книжечку в стол, подальше. И пошел из больницы.

Шел опять той дорогой, какой шел утром, старательно обходил лужи… Здоровался со встречными - вежливо, с достоинством (он поразительно скоро и незаметно как-то научился достоинству), но ни с кем не заговаривал.

"Нет, в курносенькой что-то есть, - думал Солодовников. - Определенно что-то есть. Но пожалуй, слишком уж серьезно к себе относится - это при том, что неутомимая хохотушка. Бережет себя… Так - раззадорить можно, но не больше того. Нет, не больше".



На главную - Шукшин Василий Макарович - Крепкий мужик