Мир сказок
Мир сказок

На главную - Шукшин Василий Макарович - В профиль и анфас

В профиль и анфас

На скамейке, у ворот, сидел старик. Он такой же усталый, тусклый, как этот теплый день к вечеру. А было и у него раннее солнышко, и он шагал по земле и легко чувствовал ее под ногами. А теперь - вечер, спокойный, с дымками по селу.

На скамейку присел длиннорукий худой парень с морщинистым лицом. Такие толлько на вид слабые, на деле выносливые, как кони.

Парень тяжело вздохнул и стал закуривать.

- Гуляешь? - спросил старик.

- Это не гульба, дед, - не сразу сказал Иван. - Собачьи слезы, У тебя нет полтора рубля?

- Откуда?

- Башка лопается по швам,

- Как с работой-то?

- Никак. Бери, говорит, вилы да на скотный двор,

- Это кто, директор?

- Ну да. А у меня три специальности в кармане да почти девять классов образования. Ишачь сам, если такой сознательный.

- На сколь отобрали права-то?

- На год. А я выпил-то всего кружку пива! Да красенького стакан, А он придрался… С прошлого года караулил, гад, Я его тогда матом послал, он окрысился…

- Ты уж какой-то… шибко неуживчивый, парень. Надо маленько аккуратней. Чего вот теперь с ими сделаешь? Они - начальство…

- Ну и что?

- Ну и сиди теперь. Три специальности, а будешь сидеть. Где и смолчать надо.

Жгли ботву в огородах - скоро пахать. И каждый год одно и то же, а все не надоест человеку и все вдыхал бы и вдыхал этот горьковатый, прелый запах дыма и талой земли.

- Где и смолчать надо, парень, - повторил старик, глядя на огоньки в огородах. - Наше дело такое.

- Да я особо-то не лаюсь, - неохотно откликнулся Иван. - Если уж прицепится какой… Главное, я же правила-то не нарушал! - опять горько воскликнул он. - За стакан вина да за кружку пива - на год лишать человека!.. Паразит.

- Заглянь через плетень, моя старуха в огороде?

- Зачем?

- У меня под печкой бутылка самогонки есть. Я б те вынес похмелиться-то.

Иван поспешно встал, заглянул в огород.

- Там, - сказал он, - в дальнем углу. Сюда - ноль внимания.

Старик сходил в дом, принес бутылку самогона и немного батуну. И стакан.

- Что ж ты сразу не сказал? - заторопился Иван. - Сидит помалкивает!.. - Он налил стакан и одним духом оглушил. - Я вот такой больше люблю, чем первач. Этот с вонью, как бензин, - долго не будешь раздумывать. Кха!.. Пей. Сразу только.

Старик выпил не торопясь, закусил батуном.

- Как бензин, верно?

- Самогон как самогон. Какой бензин?

- Ну вот! - Иван хлопнул себя ладонью в грудь, - Теперь можно жить. Спасибо, дед. Хошь моих? - Протянул пачку "Памира".

Старик с трудом ухватил негнущимися пальцами сигаретку, помял-помял, посмотрел на нее внимательно, прикурил.

- Петька-то пишет?

- Пишет. Помру я скоро, Иван.

Иван удивленно посмотрел на старика:

- Брось ты!..

- Хошь брось, хошь положь… на месте будет. - Старик говорил спокойно.

- Болит, што ль, чего?

- Нет. Чую. Тебе столько годов будет, тоже учуешь.

Ивану сделалось хорошо от самогона, не хотелось говорить про смерть.

- Брось! - сказал он. - Поживешь. Гармонь, што ль, принесть?

- Неси.

Иван перешел через дорогу, вошел в дом… И его долго не было. Потом вышел с гармошкой, но опять хмурый.

- Мать, - сказал он. - Жалко вообще-то…

- Все жа ехать хошь?

- Ну а что делать-то? - Иван, видно, только что так говорил с матерью.Не могу же я на этот… Да ну - к черту совсем! Я Северным морским путем прошел… Я моторист, слесарь пятого разряда… Ну ладно, год не буду ездить, но неужели… Да ну - к черту! - Он тронул гармонь, что-то такое попробовал и бросил. Ему стало грустно. - Не везет мне тоже, дед. Крепко. Женился на Дальнем Востоке, так? Родилась дочка… А она делает фортель и уезжает к мамочке в Ленинград. Ты понял? - Он часто рассказывал, как он женился.

- Пошто в Ленинград-то?

- Она на Дальнем Востоке за техникум отрабатывала. Да мне ее-то - черт с ней, мне дочь жалко. Снится.

- К ей теперь поедешь?

- К жене?! Она второй год замужем… Молодая красивая кыса.

- А куда?

- К корешу одному… На шахты. Может, не на все время. Может, на год…

- На год у вас теперь не получается. Шибко уж легко стали из дому уходить.

- Ну а что я тут буду делать-то?!-опять взвился Иван. - На этот идти, на… Да ну, к черту! - Он развернул гармонь, заиграл и стал подпевать - как-то нарочно весело, зло:

Вот живу я с женщиной,

Ум-па-ра-ра-ра!

А вот уходит женщина

Да от меня.

Напугалась, лапушка?

Кончена игра!..

 

Старик все так же спокойно слушал.

- Сам сочиняю, - сказал Иван. - На ходу прямо. Могу всю ночь петь.

А мы не будем кланяться -

В профиль и анфас;

В золотой оправушке…

 

- Баламут ты, Ванька, - сказал старик. - Ну, пошел ба, поработал год на свинарнике… Мать не жалеешь. Она всю жись и так одна прожила.

Иван перестал играть, долго молчал.

- Не в этом дело, дед. Мне обидно. Что, думаешь, у них не нашлось бы места, где устроить меня? Что им, один лишний слесарь помешает? Я тебя умоляю!.. Директор на меня тоже зуб имеет. Я его дочку пару раз проводил из клуба, он стал опасаться. А там можно опасаться: полудурок. А я трепаться умею… Я б ему сделал подарок. Зря, между прочим, не сделал.

- Чтоб в подоле принесла? Подарок-то?

- Ага. Скромный такой. К Восьмому марта.

- Это вы умеете.

- Вообще грустно, дед. Почему так? Ничего неохота… как это… как свидетель. Я один раз свидетелем был: один другому дал по очкам, у того зрение нарушилось. И вот сижу я на суде и не могу понять: я-то зачем здесь? Самое ж дурацкое дело! Ну, видел - и все. Измучился, пока суд шел. - Иван посмотрел на огоньки в огородах, вздохнул, помолчал. - Так и здесь. Сижу и думаю: "А я при чем здесь?" Суд хоть длинный был, но кончился, и я вышел. А здесь куда выйдешь? Не выйдешь.

- Отсюда одна дорога - на тот свет.

Иван налил в стакан, выпил.

- Нет счастья в жизни, - сказал он и сплюнул. - Тебе налить?

- Будет.

- Вот тебе хорошо было жить?

Старик долго молчал.

- В твои годы я так не думал, - негромко заговорил он. - Знал работал за троих. Сколько одного хлеба вырастил!.. Собрать ба весь, наверно, с год все село кормить можно было. Некогда было так думать,

- А я не знаю, для чего я работаю. Ты понял? Вроде нанялся, работаю. Но спроси: "Для чего?" - не знаю. Неужели только нажраться? Ну, нажрался… А дальше что? - Иван серьезно спрашивал, ждал, что старик скажет.Что дальше-то? Душа все одно вялая какая-то…

- Заелись, - пояснил старик.

- И ты не знаешь. У вас никакого размаха не было, поэтому вам хватало… Вы дремучие были. Как вы-то жили, я так сумею. Мне чего-то больше надо.

- Налей-ка, - попросил старик. Выпил, тоже сплюнул. - Сороконожки,вдруг зло сказал он. - Суетитесь на земле - туда-сюда, туда-сюда, а толку никакого. Машин понаделали, а… тьфу! Рак-то, он от чего? От бензина вашего, от угару. Скоро детей рожать разучитесь…

- Не скажи.

- И чуют ведь, что неладно живут, а все хорохорятся, "Разма-ах"! А чего гнусишь тогда?

- Чего эт тебя заело-то? Что дремучими вас назвал? А какие же вы?

- Лодыри вы. Светлые. Вы ведь как нонче: ему, подлецу, за ездку рупь двадцать кладут - можно четыре рубля в день заробить, а он две ездки делает и коней выпрягает. А сам - хоть об лоб поросят бей - здоровый. А мне двадцать пять соток за ездку начисляли, и я по пять ездок делал, да на трех, на четырех подводах. Трудодень заробишь, да год ждешь, сколь тебе на его отвалят. А отвалили - шиш с маслом. И вы же ноете: не знаю, для чего робить! Тебе полторы тыщи в месяц неохота заробить, а я за такие-то денюжки все лето горбатился.

- А мне не надо столько денег, - словно подзадоривая старика, сказал Иван. - Ты можешь это понять? Мне чего-то другого надо.

- Не надо, а полтора рубля - похмелиться - нету. Ходишь как побирушка… не надо ему! Мать-то высохла на работе. Черти… Лодыри. Солнышко-то ишо вон где, а они уж с пашни едут. Да на машинах, с песнями!.. Эх… работники. Только по клубам засвистывать, подарки отцам мастерить…

- Нет, уж такой жизни теперь не будет, чтоб… Вообще ты формально прав, но ведь конь тоже работает…

- Позорно ему на свинарнике поработать! А мясо не позорно исть?

- Не поймешь, дед, - вздохнул Иван.

- Где нам!

- Я тебе говорю: наелся. Что дальше? Я не знаю. Но я знаю, что это меня не устраивает. Я не могу только на один желудок работать.

Эх, на один желудочек,

На-нина-ни-на…

 

- пропел он.

Старик усмехнулся:

- Обормот. Жена-то пошто ушла? Пил небось?

- Я не фраер, дед, я был классный флотский специалист. Ушла-то?.. Не знаю. Именно потому, что я не был фраером.

- Кем не был?

- Это так…- Иван поставил гармонь на лавку, закурил, долго молчал. И вдруг не дурашливо, а с какой-то затаенной тревогой, даже болью сказал: - А правда ведь не знаю, зачем живу.

- Жениться надо.

- Удивляюсь. Я же не дурак. Но чем успокоить душу? Чего она у меня просит? Как я этого не пойму!

- Женись, маяться перестанешь. Не до этого будет.

- Нет, тоже не то. Я должен сгорать от любви. А где тут сгоришь!.. Не понимаю; то ли я один такой дурак, то ли все так, но помалкивают… Веришь, нет: ночью думаю-думаю - до того плохо станет, хоть кричи. Ну зачем?!

- Тьфу! - Старик покачал головой. - Совсем испортился народишко.

А день тихо умирал, истлевал в теплой сырости. Темней и темней становилось. Огоньки в огородах заблестели ярче. И все острее пахло дымом. Долго еще будут жечь ботву и переговариваться. И голоса будут звучать отчетливо, а шум и возня в деревне будут стихать, И совсем уже темно станет. Огоньки в огородах станут гаснуть, И где-нибудь, совсем близко, звучный мужской голос скажет:

- Ну, пошли, ладно,

Насколько тихо, спокойно и грустно уходит прожитый день, настолько звонко, светло и горласто приходит новый. Петушня орет по селу. Суетятся люди, торопятся. Опаздывают.

Иван поднялся рано. Посидел на кровати, посмотрел в пол. Плохо было на душе, муторно. Стал одеваться.

Мать топила печку; опять пахло дымом, но только это был иной запах - древесный, сухой, утренний. Когда мать выходила на улицу и открывала дверь, с улицы тянуло свежестью, той свежестью, какая исходит от лужиц, подернутых светлым, как стеклышко, ледком; от комков земли, окропленных мелким бисером изморози; от вчерашних кострищ в огородах, зола которых седая, и влажная, и тяжелая; от палого листа, который отсырел с весной, но все равно, когда идешь, громко шуршит под ногами.

- Может, я схожу к директору-то, попрошу?.. - заговорила мать.

Иван брился.

- Еще чего! В ноги упади - он довольный будет.

- Ну а как жа теперь? - Мать старалась говорить не просительно, как можно убедительней - понимала; разговор, наверно, последний. - Ходют люди, просют. Язык-то не отсохнет…

- Я ходил. Просил.

- Да знаю я тебя, тугоносого, как ты просил! Лаяться только умеете…

- Хватит, мам.

Мать больше не выдержала, села на приступку и заплакала тихонько и запричитала:

- Куда вот собрался? К черту на кулички… То ли уж на роду мне написано весь свой век мучиться. Пошто жа, сынок, только про себя думаешь?..

Иван знал: будут слезы. И оттого было так плохо на душе, щемило даже, И оттого он хмурился раньше времени.

- Да што ты меня… на войну, што ли, провожаешь? Што я там?.. Да ну, к шутам все! И вечно - слезы!.. Мне уж от этих слез житья нету.

- Сходила ба, попросила - не каменный он, подыскал ба чего-нибудь. А то к инспектору сходи… Што уж сразу так - уезжать. Вон у Кольки Завьялова тоже права отбирали, сходил парень-то, поговорил… С людьми поговорить надо…

- Они уж в милиции, права-то. Поздно.

- Ну в милицию съездил ба…

- Хо-о! - изумился Иван. - Ну ты даешь!

- Господи, господи… Всю жись вот так, И за што мне такая доля злосчастная! Проклятая я, што ли…

Невмоготу становилось, Иван вышел во двор, умылся под рукомойником, постоял в одной майке у ворот… Посмотрел на село. Все он тут знал. И томился здесь, в этих переулках, лунными ночами… А крепости желанной в душе перед дальней дорогой не ощущал. Он не боялся ездить, но нужна крепость в душе и немножко надо веселей уезжать.

Вывернулся откуда-то пес Дик, красивый, но шалавый, кинулся с лаской.

- Ну! - Иван откинул пса, пошел в дом.

Мать накрывала на стол,

- Ну, поработал ба на свинарнике…

Они настойчивые, матери. И беспомощные.

- Ни под каким лозунгом, - твердо сказал Иван. - Вся деревня смеяться будет. Я знаю, для чего он меня хочет на свинарник загнать… Только у него ничего не выйдет,

- Господи, господи…

…Позавтракали.

Мать уложила все в чемодан и тут же села на пол у раскрытого чемодана и опять заплакала. Только не причитала теперь.

- С годок поработаю и приеду. Чего ты?..

Мать вытерла слезы,

- Может, схожу, сынок? - Посмотрела снизу на сына, и из глаз прямо плеснулось горе, и мольба, и надежда, и отчаяние, - Упрошу его… Он хороший мужик.

- Мам… Мне тоже тяжело.

- А может, сунуть кому-нибудь в милиции-то? Што, думаешь, не берут? Счас, не взяли! Колька Завьялов, думаешь, не сунул? Сунул… Счас, отдали так-то.

- Тут неизвестно, кто кому сунет: я им или они мне.

Предстояло прощание с печкой. Всякий раз, когда Иван куда-нибудь уезжал далеко, мать заставляла его трижды поцеловать печь и сказать; "Матушка печь, как ты меня поила и кормила, так благослови в дорогу дальнюю". Причем всякий раз она напоминала, как надо сказать, хоть Иван давно уж запомнил слова. Иван трижды ткнулся в теплый лоб печки и сказал:

- Матушка печь, как ты меня поила и кормила, так благослови в дорогу дальнюю.

…И пошли по улице; мать, сын и собака.

Ивану не хотелось, чтоб мать провожала его, не хотелось, чтоб люди глазели в окна и говорили: "Ванька-то… уезжает, што ль, куда?"

Попался навстречу дед, с которым они вчера беседовали на сон грядущий. Иван остановился. Он подумал, что, постояв, мать не пойдет дальше, а повернет и уйдет с соседом.

- Поехал?

- Поехал.

Закурили.

- Рыбачил, што ль?

- Попробовал поставить переметишки… Рано ишо.

- Рано,

Мать стояла рядом, сцепив на фартуке руки, не слушала разговор, бездумно, не то задумчиво глядела в ту сторону, куда уезжал сын.

- Не пей там, - посоветовал дед. - Город - он и есть город - чужие все. Пообвыкни сперва…

- Што я, алкаш, што ли?

Еще постояли.

- Ну, с богом! - сказал старик.

- Бывай.

Старик пошел своей дорогой. Иван посмотрел на мать… Она, все так же глядя вперед, пошла, куда им надо идти. Иван пошел рядом.

Прошли немного.

- Мам… иди домой.

Мать послушно остановилась. Иван слегка приобнял ее… Голова ее затряслась у него на груди. Вот этот-то момент и есть самый тяжелый. Надо сейчас оторвать ее от себя, отвернуться и уйти.

- Ладно, мам… Иди. Я сразу письмо напишу. Как приеду, так… Ничего со мной не случится! Не ездют, што ль, люди? Иди.

Мать перекрестила его… И осталась стоять. А Иван уходил. Глупый пес увязался за ним. Он всегда ходил с хозяином на работу.

- Пошел! - сердито сказал Иван.

Дик повилял хвостом и продолжал бежать впереди.

- Дик! Дик! - позвал Иван.

Дик подбежал. Иван больно пнул его, пес заскулил, отбежал в сторону. И с удивлением смотрел на хозяина. Иван обернулся. Дик вильнул хвостом, тронулся было с места, но не побежал, остался стоять. И все так же удивленно смотрел на хозяина. А подальше стояла мать…

"Нет, надо на свете одному жить. Тогда легко будет", - думал Иван, стиснув зубы. И скоро вышагивал по улице - к автобусу.

На главную - Шукшин Василий Макарович - В профиль и анфас