Мир сказок
Мир сказок

На главную - Кассиль Лев Абрамович - Дело №306

Дело №306

1

В распахнутое окно со свистом ворвался ветер. Жесткие листья комнатной пальмы затрепетали с сухим шелестом. Клавдия Федоровна Былинская подбежала к подоконнику, сняла с него пальму, взглянула на небо и закрыла окно. Весь день на синем июльском небе не было ни единого облачка, а сейчас высоко над домами как бы дремал легкий, прозрачный полумесяц. Но с севера наплывали лиловые тучи.

На стенных часах уже без семнадцати минут десять! Муж обещал заехать за Былинской в половине десятого. Они собирались, сделав по пути на вокзал кое-какие покупки, успеть к дачному поезду, отходившему в десять двадцать пять. Видно, опять замешкался на службе - вероятно, вызвал директор треста… В последнее время это случалось часто. Клавдия Федоровна решила ехать одна. Переложив из плетеной сумки в небольшой чемодан кулечки и свертки, она оделась, взяла зонтик и вышла из квартиры.

Еще шумевшие на ступеньках подъезда подростки посторонились. Былинская вышла на улицу. На Тверском бульваре светились в полутьме молочные шары фонарей, бесшабашный ветер вздымал мелкий песок, задорно трепал листья на деревьях. Высоко над городом сияли глазастые звезды. К ним уже подбирался дымящий лохматый край тучи. На углу Пушкинской площади продавщица поспешно складывала букеты цветов в корзину. Ветер рвал из ее рук газету, которой она пыталась закрыть цветы.

Былинская поравнялась с пожилой женщиной. Та шла, наклонив голову, потом повернулась спиной к ветру, закашлялась.

- Вот это погодка! - сказала Клавдия Федоровна, придерживая рукой шляпу. - Недаром днем так парило.

- Да, - кивнула женщина, застегивая легкое пальто. - Быть грозе!

Былинская внимательно взглянула на нее: голос звучал молодо, но лицо иссечено морщинами. Из-под пестрого, веселого платка выбивались седые волосы. Женщина повернулась и зашагала вперед, Былинская - за ней. Им оказалось по дороге. Они пересекли площадь и пошли по правой стороне улицы Горького к площади Маяковского.

Тучи уже закрыли почти все небо. Месяц с минуту просвечивал сквозь лохматую тучу, как китайский фонарик, затем сразу погас. С дробным стуком упали крупные капли дождя, печатая на асфальте мостовой черные звездочки. На углу переулка незнакомка, сойдя с тротуара, стала переходить мостовую. Ослепительно-рыжая молния рассекла тучи, и в мгновенном, призрачном свете Былинская увидела, что на ее случайную спутницу летит автомобиль. Та метнулась в сторону, потом неловко побежала. В ту же секунду раздался пронзительный вопль, заглушённый раскатом грома и шумом бурно хлынувшего ливня.

 «Почему шофер не дал ни одного гудка? Ведь он видел ее, видел!» - подумала Клавдия Федоровна, раскрывая дрожащими руками зонт.

Милиционер-регулировщик, стоявший неподалеку, бросился наперерез автомобилю. Шофер так резко вильнул машиной, что ее занесло по мокрому асфальту вбок. Она сшибла регулировщика, рванулась вперед и скрылась за углом ближайшего переулка.

На мокром асфальте лежали два неподвижных человека… Через две-три минуты прибежал постовой милиционер. С помощью прохожих он перенес в угловую аптеку женщину и своего товарища. Дежурный фармацевт хлопотал возле пострадавших, стараясь привести их в чувство. Женщина не подавала признаков жизни. Регулировщик открыл было глаза, но веки его тотчас же бессильно опустились.

Постовой вызвал по телефону машину «скорой помощи» и сообщил о происшествии дежурному по городской милиции.

Записав донесение постового, дежурный позвонил в отдел регулирования уличного движения. Лейтенант Михаил Дмитриевич Мозарин получил приказ выехать на место происшествия.

 

2

Открытое лицо Мозарина, его серые с хитринкой глаза располагали к себе. Отличный покрой кителя, подтянутость и выправка выдавали в нем столичного офицера милиции. Вообще лейтенант был, как говорится, ладный парень: строен, щеголеват, движения уверенные и точные, как у тренированного спортсмена. Каждый, кто схватывался с ним в самбо, сразу попадал в сильные, на редкость цепкие руки.

Недавно демобилизовавшись из армии, лейтенант был еще полон фронтовыми воспоминаниями. Он видел себя в маскировочном халате с гранатами, ножом и пистолетом за пазухой, бесшумно ползущим со своими товарищами в разведку. Услыхав отдаленный шум или увидев взмывающую в небе ракету, он, припадая к земле, вползал в ложбину или кусты и как бы растворялся во мраке. На фронте Мозарин научился по хрусту сучка, звуку вкрадчивых, почти неслышных шагов, легкому покашливанию точно определять, сколько метров отделяет его от врага, умел неслышно и ловко накинуть на голову «языка» мешок.

Старшина разведроты, встречая их, охотников за «языками», словно отец сыновей, отводил в приземистую, вросшую в землю баньку, топившуюся «по-черному», и после баньки торжественно отдавал каждому документы. Потом, угощая хлопцев солидной гвардейской чаркой, старшина пускался в рассказы о легендарных приключениях и подвигах армейских разведчиков, начиная с первых месяцев войны. Старшина был великим знатоком фронтовой бывальщины и мог рассказывать часами. Сам он недавно вернулся из госпиталя и не мог еще участвовать в дерзких вылазках разведчиков, но был замечательным хранителем боевых традиций батальона и отличным наставником молодежи.

От старшины Мозарин перенял хитроумную науку чтения и расшифровки различных следов: человека, животных, автомашин, танков. Эта наука пригодилась теперь, когда он вступил в ряды московской милиции и его профессией стало расследование автомобильных аварий, катастроф, наездов на пешеходов. Да, что поделаешь, именно так: расследование наездов автомобилей на пешеходов… Слов нет, конечно, наш лейтенант, как и все молодые следователи, мечтал о более громких, сложных и запутанных делах, которые бы он с опасностью для жизни молниеносно и блестяще распутывал!

Выслушав приказания начальника, Мозарин четко повернулся кругом и пошел к выходу. Надевая фуражку, он по военной привычке приставил к носу и кокарде ребро ладони, чтобы головной убор сидел «по форме». У двери он снял с гвоздя непромокаемый плащ и выбежал из комнаты, ухитрившись надеть его, когда спускался по лестнице к уже ожидавшей его машине.

- Здравствуйте, товарищи! - бодро сказал он, захлопывая за собой дверцу автомобиля и чувствуя, как за шиворот ползет холодная капля.

Машина помчалась под бушующим звонким ливнем. Вместе с лейтенантом в машине ехали пожилой дежурный врач и молодой эксперт научного отдела Надя Корнева.

Как случилось, что девушка, готовившаяся было в аспирантуру химического института, вдруг пошла работать в научно-технический отдел Управления милиции? Еще в школе она увлекалась химией, писала содержательные доклады в научном кружке юных химиков, не раздумывая, поступила в Институт имени Менделеева. Но однажды Наде попалась под руку в кабинете отца, известного хирурга, книга по судебной медицине. Эта отрасль криминалистики очень заинтересовала ее, увлекла. Отец познакомил Надю с судебно-медицинским экспертом. Она побывала вместе с ним в криминалистической лаборатории. И девушка твердо заявила родителям: «Буду химиком-криминалистом! Химия поможет раскрывать самые загадочные преступления!» Мать встревожилась: она жаловалась всем, что ее дочку влечет к себе «мир ужасов». Но Надя упрямо стояла на своем. Окончив институт, она стала сотрудницей научно-технического отдела Уголовного розыска. Для получения специальных знаний отдел командировал ее на курсы при Институте судебной медицины. Так, в двадцать три года Надя Корнева обрела профессию, которая захватила ее целиком.

Лейтенант Мозарин чувствовал к Наде некоторую неприязнь. Уж очень независимо она держала себя, иногда даже подшучивала над ним. И он, чуть сердясь и посмеиваясь над собой, вспоминал, как в детские годы кипятился, когда какая-нибудь озорная девчонка вмешивалась в мальчишеские игры. Мозарин понимал, что Корнева своей тонкой и скрупулезной работой помогает розыскам, но все же при встречах ершился и не мог удержаться от колкостей. Надя отвечала тем же.

Мозарин оглянулся на девушку. Взгляды их встретились.

Лейтенант с подчеркнутой любезностью сказал:

- В такую погоду, Надя, я не очень надеюсь на химию… Сплошное аш-два-о. Все смоет…

- А вы и в хорошую не надеетесь на науку! - с милой улыбкой ответила Корнева.

Машина остановилась.

В аптеке толпились пережидавшие ливень люди. Мозарин, Надя и врач пробрались в кабинет управляющего, где лежали регулировщик и неизвестная женщина. Постовой доложил лейтенанту о том, что произошло. Но много ли он мог рассказать? Ведь самый момент катастрофы он не видел, лишь издали заметил автомобиль, бешено выскочивший из переулка.

Лейтенант наклонился к регулировщику. Тот приоткрыл глаза, губы его дрогнули: он пытался что-то сказать. Вслушиваясь в едва уловимый, прерываемый судорожными вздохами шепот, Мозарин узнал, что «Победа» мчалась с незажженными фарами, наехала на женщину, потом, резко повернув, сбила с ног его, регулировщика. Милиционер откинул голову, замолчал. Мозарин с безмолвным участием посмотрел на него. Он по своему опыту знал, как трудна работа регулировщика в таком городе, как Москва, да еще на центральной улице.

На первый взгляд кажется, что милиционер, играючи, поднимает и опускает жезл, время от времени предостерегая свистком рассеянных пешеходов. На самом деле работа регулировщика очень напряженная, изнуряющая, требующая мгновенной реакции. Это беспрерывное утомительное наблюдение за сотнями машин и потоком пешеходов. В какую-нибудь секунду надо рассчитать - удачно ли проедет автомобиль, автобус, троллейбус, перехватить нарушившую правила движения машину, предупредить образование «пробки» на перекрестке в «часы пик». Регулировщик сразу определяет наметанным глазом, что за водитель сидит за рулем: не новичок ли он, не дремлет ли, ведя машину, - не пьяный ли «лихач». И кто этот пешеход, который пересекает улицу в неположенном месте: больной, близорукий, замечтавшийся? Дежурство регулировщика - это часы напряженной бдительности среди водоворота уличного движения.

- Узнайте, как фамилия этого товарища, его адрес! - приказал офицер постовому. - Надо известить о случившемся его родных.

Женщина лежала без сознания. Ее голова и правая нога были уже забинтованы. Дежурный врач, складывая резиновые трубки фонендоскопа, покачал головой: вряд ли пострадавшая выживет…

Корнева тщательно осмотрела через лупу пальто пострадавшей - она искала отпечатка шин. Но шелк не сохранил их характерного рисунка. В карманах не нашлось никаких документов. Лишь в правом оказалась горсть мелких клочков бумаги, исписанных с обеих сторон. Корнева завернула их в пергаментный лист и опустила в свою служебную сумку.

В кабинет вошли санитары «скорой помощи», осторожно положили на носилки пострадавших и унесли их.

Корнева и врач уселись за стол. Девушка начала писать акт. Мозарин опросил очевидцев. Его особенно заинтересовали показания Былинской. Клавдия Федоровна рассказала все подробно, начиная с той минуты, когда увидела неизвестную женщину. Лейтенант спросил, не слышала ли Былинская автомобильных сигналов?

- Какие там сигналы! - ответила Былинская. - Машина мчалась прямо на нее…

- Фары были зажжены?

- Нет! Оттого она и спохватилась так поздно, оттого так и заметалась.

- Номера машины не видели?

- Приметила при блеске молнии последние цифры: восемьдесят пять.

- А какого цвета и какого типа машина?

- Серебристая «Победа».

- Вы разбираетесь в марках автомобилей?

- Слава богу, на своей три года езжу. Теперь она в ремонте…

- Может быть, вы запомнили, как выглядел шофер?

- Нет, зря не стану говорить. Мелькнуло за стеклом что-то белое… Может быть, рубашка…

Большинство очевидцев подтвердило: автомобиль - серебристый, марка - «Победа», фары погашены. Но никто не успел заметить номера, разглядеть шофера. Только экономист Новосибирского строительного треста Петр Иванович Грунин - словоохотливый франтоватый человек средних лет, с тонкими усиками, в зеленой шляпе и с большим ярко-красным портфелем в руках, - сообщил, что, идя в аптеку за содой, подошел к стоящей в переулке, недалеко от угла, машине «Победа», чтобы попросить спичку. Но у шофера спичек не оказалось. Вглядевшись, Грунин увидел, что за рулем сидит девушка лет двадцати - двадцати двух, в белом платье. Именно эта машина через минуту обогнала его в переулке на огромной скорости и при выезде на улицу Горького сшибла женщину.

- Пожалуйста, поподробнее опишите внешность водителя, - попросил Мозарин.

- Если бы знал, что это понадобится, уж я бы рассмотрел ее как следует! - вздохнул Грунин. - А так, знаете, очень спешил - ведь хлынул дождь. Одно могу сказать: на лицо - приятная! Я немного отошел от машины, как она резко взяла с места и обогнала меня.

- Номер видели?

- Тоже только окончание. По-моему, гражданка Былинская ошибается: не восемьдесят пять, а тридцать пять.

- Может, и тридцать пять, - согласилась Клавдия Федоровна. - Машина мчалась быстро - я могла и ошибиться.

- Вы, гражданин Грунин, уверены, что это та самая машина, которая наскочила на людей?

- Да. Я шел по тому же направлению, куда она поехала. Буквально через минуту услыхал крик, потом свисток милиционера.

Лейтенант записал адрес Былинской. Грунин был в столице проездом и, дожидаясь свободного номера в гостинице, ночевал то у одних знакомых, то у других. Экономист спросил номер телефона Мозарина и старательно вывел цифры в своей записной книжке.

Лейтенант надеялся, что найдутся какие-нибудь вещественные доказательства на мостовой. Обычно, если автомобиль наезжал на человека, разбивались стекла фар, а иногда и электрические лампочки, на дороге оставались осколки. По форме и материалу стекла определяли марку машины; по характеру осколков - какой фаре они принадлежали. Если линии излома этих осколков и уцелевших в фарах совпадали, это служило уликой против шофера.

При наезде автомобиля на человека могли помяться буфер, решетка радиатора. Часто в радиатор попадали осколки. Все эти повреждения передней части кузова легко бросались в глаза, и оповещенные о них милиционеры задерживали шофера-лихача. Если это не удавалось сделать на улицах, то по тем же признакам искали машину в гаражах.

Ливень затихал. Люди выходили из аптеки на улицу. Мозарин вышел вслед за ними. В лицо дохнуло влажной прохладой, запахом мокрой листвы. Тротуары и асфальт мостовой блестели, как черные зеркала, в них зыбко отражались электрические фонари. Постовой подвел офицера к прикрытому брезентом месту катастрофы. Лейтенант тщательно осмотрел каждый сантиметр мостовой. Изредка он нагибался, тщетно пытаясь найти хотя бы крошечный осколок стекла. Стало ясно, что фары серебристого автомобиля не были повреждены. Но, по словам регулировщика, его сбило левой стороной кузова. Вероятно, эта сторона помята или поцарапана милицейским жезлом, который в момент наезда был в руках регулировщика.

Лейтенант вернулся в аптеку, спросил заведующего, кто из сотрудников остается на ночное дежурство. Фармацевт вызвал из рабочего помещения сотрудницу.

Худощавая брюнетка в черном платье с подкрашенными губами и подведенными глазами кивнула Мозарину. Через ее руку был перекинут белый халат, который она еще не успела надеть на себя.

- Что вам угодно? - с холодной учтивостью спросила она.

Лейтенант объяснил, что, вероятно, родные или знакомые неизвестной женщины спохватятся, станут ее разыскивать, может быть, зайдут в аптеку. Офицер просил немедленно известить его об этом по телефону. Написав в блокноте номер телефона и свою фамилию, он отдал листок дежурной. Она прочитала, вскинула ресницы и, поправляя костяную брошь с искусно вырезанным паучком, сказала:

- Хорошо, товарищ Мозарин. А если вы не окажетесь на месте, тогда как поступить?

- Запишите фамилию и адрес того, кто будет спрашивать о женщине, и позвоните мне еще раз.

- Все будет сделано, товарищ! Можете не беспокоиться.

Застегнув плащ, лейтенант взглянул на часы. Прошло два часа восемь минут с тех пор, как он приехал на место происшествия.

Корнева и врач уже сидели в автомобиле. Надя встретила Мозарина язвительным вопросом:

- Вы, конечно, уже нашли какие-нибудь следы серебристой машины, Михаил Дмитриевич?

- Очень туманные, Надя. А как у вас?

- Я не столь проницательна, не умею так быстро анализировать… Даже туманно…

 

3

Всем постовым, регулировщикам, милицейским патрулям и заставам было приказано задержать серебристый автомобиль марки «Победа» с окончанием номера «35» или «85», управляемый шофером-девушкой лет двадцати - двадцати двух. В приказе говорилось, что левая сторона кузова машины, возможно, помята или поцарапана; может быть, у нее испорчены тормоза.

В эту ночь милиционеры, каждый на свой лад, изощрялись, придумывая разные предлоги, чтобы останавливать и осматривать «Победы» серебристого цвета с шоферами-женщинами, не вызывая никаких подозрений. Однако серебристая машина с окончанием номера «35» или «85» так и не попалась им.

Утром в комнату, где работали уполномоченные ОРУДа, вошла Надя Корнева. Она отдала одному из офицеров химический анализ следов какой-то краски, потом положила на стол Мозарина прозрачный конверт.

- Я сложила сюда клочки, которые нашла в кармане пострадавшей женщины, - сказала Надя.

- Узнали по записке имя или фамилию этой женщины?

- Нет, Михаил Дмитриевич. Я что-то мало поняла в ней. Может быть, вы разберетесь?

Офицер разложил на столе клочки, составил их и прочитал записку несколько раз, пожал плечами.

- Загадка не для детей младшего возраста…

- По вашему лицу видно, что она не по зубам и детям старшего возраста! - съязвила Корнева и вышла из комнаты.

Несколько озадаченный Мозарин посмотрел ей вслед. У этой девушки такое хорошее открытое лицо, - что правда, то правда! - чистые, синие глаза, милая, скромная улыбка, легкая походка. Почему она невзлюбила его? Зачем эти вечные колкости? Что он, дорогу ей перешел?

Лейтенант снова перечитал записку, на которой были наклеены аккуратно вырезанные из газет буквы и цифры:

 

Приказ № 672

День икс явитесь 22 ч. 30 м. район расположения 3КБ. По сигналу вместе с 311, 222, 483 нападение на дежурного 3КБ, обезоружьте, свяжите его, возьмите карту лист С-б, доставьте в УЮН. Сигнал - два свистка, длинный и короткий.

У4БЛПИ.

 

На обратной стороне записки, в правом углу, была жирно-фиолетовыми чернилами зачеркнута строка.

Офицер подумал, что, вероятно, кроме номеров 311, 222, 483, другие тоже получили такой же приказ. Они нападут на дежурного пока неизвестного 3КБ и овладеют военной картой. Надо немедленно принять меры! Бить тревогу!

Мозарин положил записку в дело № 306 о происшествии на улице Горького, взял папку и бегом поспешил в кабинет к начальнику ОРУДа. Тот также встревожился, тут же позвонил начальнику Управления милиции и доложил о странной записке.

- Комиссар приказывает снять фотокопии этой записки и немедленно отправить ему, - сказал начальник, кладя телефонную трубку. - А вам приказано явиться к майору Градову и энергично продолжать следствие под его руководством.

Начальник дружелюбным взглядом окинул Мозарина и продолжал:

- Вам повезло, лейтенант! Я рад, что вы поработаете с Виктором Владимировичем, по его указаниям. Майор Градов - опытный, проницательный оперативный работник. Наши лучшие молодые работники - его воспитанники. Он ведь по совместительству преподает в нашей офицерской школе. В прошлом году стал кандидатом юридических наук. Вот как! Силен и в практике и в теории.

Еще на четвертом курсе юридического факультета Виктор Градов твердо решил стать оперативным работником милиции. Это решение пришло к нему после летней практики в районной прокуратуре. Знакомясь там с различными материалами, он особенно заинтересовался делами, поступающими из Уголовного розыска. Вначале его завлекла загадочность, сложность, запутанность некоторых преступлений. Потом, побывав в Уголовном розыске, он узнал о тонкостях оперативной работы, о связанных с ней опасностях. Ему рассказали о разлагающем влиянии уголовной среды на некоторую часть нашей молодежи. Он увидел, какой ущерб приносит преступность нашему обществу и как превращаются в опасных зверей люди, ставшие на путь уголовщины. Студент Градов понял: его место здесь, на переднем крае борьбы с преступным миром.

Окончив Московский университет, Виктор пришел в отдел, руководимый полковником И. А. Аникановым. Старый чекист стал учителем и другом молодого Градова и, как говорится, поставил его на ноги. Когда Аниканов перешел в министерство, он оставил в кабинете Градова портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского, под которым можно было прочесть слова этого великого солдата пролетарской революции: «Чекистом может быть лишь человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Тот, кто стал черствым, не годится больше для работы в ЧК».

Теперь Градов работал старшим оперативным уполномоченным Уголовного розыска. Он блестяще раскрыл ряд запутанных преступлений, ликвидировал несколько преступных гнезд. Имя Градова становилось все более известным. Он выступал с докладами в научном обществе криминалистов, изредка москвичи читали в газетах сообщения и даже очерки о его расследованиях, но подлинная фамилия Градова, по его просьбе, при этом не упоминалась или заменялась выдуманной. Однако о некоторых сложных и крупных следствиях он предпочитал не рассказывать газетчикам: нельзя описать в двухстах-трехстах строчках тонкую, кропотливую и опасную работу, которую под его руководством вели десятки людей.

Не медля ни минуты, Мозарин отправился с делом № 306 в портфеле к Градову, радуясь, что будет работать по его указаниям.

Он осторожно постучал в дверь кабинета.

- Войдите! - послышалось в ответ.

Лейтенант молодецки расправил плечи, раскрыл дверь и браво шагнул в кабинет к письменному столу, собираясь доложиться «по всей форме». Но за столом никого не было. Он растерянно оглянулся.

В углу комнаты на диване сидел майор в синем штатском костюме и просматривал на маленьком столике газеты, держа в руках цветной карандаш.

Это был коренастый, широкий в плечах человек, со смуглым крупным лицом. Градову было лет сорок, но сильная проседь в темных волосах и резкие морщины на лбу старили его. Черные пристальные глаза и густые, жесткие брови придавали ему суровый вид, от которого становилось не по себе даже самым развязным преступникам. Но стоило майору улыбнуться, как это первое впечатление улетучивалось. Все те, кто часто общался с Градовым, отлично знали отзывчивость и даже мягкость майора, никак не соответствующие его грозной внешности. Впрочем, в напряженные часы работы он действительно бывал грозен и беспощадно требователен к себе и другим.

- Садитесь, лейтенант, - сказал Градов. - Нашли серебристую машину? Я уже ознакомился в общих чертах с делом.

- Нет, машину не обнаружили, товарищ майор.

- Установили, кто пострадавшая?

- Утром звонил в клинику. До сих пор она не пришла в сознание.

- И это все, что вы можете доложить?

- Нет, не все! - Мозарин протянул Градову конверт с таинственной запиской.

Майор взял конверт, развернул записку и, подойдя к окну, стал внимательно, через лупу, исследовать ее.

- Н-да… Любопытный, странный документик… Что-то не очень квалифицированный… - сказал он, усмехнувшись. - Однако займемся уточнением происшествия. В котором часу автомобиль налетел на неизвестную?

- В двадцать два ноль пять! Но, товарищ майор, готовится диверсия! «День икс» - может быть, сегодня, завтра… - волнуясь, говорил Мозарин. - Надо спасать дежурного!

- Ну, об этом особый разговор… Значит, все случилось до того, как хлынул ливень?

- Да! Но ливень смыл, разумеется, все следы. А главное, на мостовой не найдено ни одного осколка.

- Это легко поддается объяснению. Женщина поздно заметила, что на нее мчится машина, испугалась, стала метаться, споткнулась и упала. Автомобиль, видимо, наехал на нее, когда она уже лежала на мостовой. Понятно, что фары, переднее крыло и радиатор не коснулись ее.

- Так, - подтвердил Мозарин. - Но машина, очевидно, была неисправная. Сигнал не действовал, фары не включены, тормоза, наверное, тоже были не в порядке…

- Слишком много неполадок для одной машины, - задумчиво произнес Градов. - Какой шофер, зная, что его машина неисправна, будет лететь сломя голову, да еще в непогоду, в потемках? Нет! Тут что-то другое.

- Во всяком случае, товарищ майор, виноват шофер! Думаю, что можно выяснить, какие шоферы-женщины проезжали в этот час по улице Горького. Я поговорю с ними повнушительней!

Градов покачал головой.

- Вижу, что вы не наметили план расследования! - воскликнул он, поднялся с дивана и, опустившись в кресло напротив Мозарина, посмотрел на стенные часы.

- Шаблон в нашем деле может завести вас на ложную дорогу. - Градов взял со стола прозрачный мундштук, вставил в него сигарету, закурил и пододвинул портсигар лейтенанту. - Следствие - дело щепетильное, творческое, не терпит трафаретных, решений. Зачем собирать улики, разрабатывать версии, вести допросы? По-вашему получается, что поговоришь «внушительно» с подозреваемым - и дело в шляпе! А ведь признание далеко не всегда является истиной. Вот на Западе додумались сажать подследственного посреди комнаты с зеркальными стенами. Допрос ведется через небольшое отверстие. Когда ставится вопрос о виновности, комната освещается зловещим зеленоватым светом. Куда ни взглянет обвиняемый, он видит в зеркалах свое лицо, похожее на лицо мертвеца. Западные криминалисты считают, что самые закоренелые преступники в зеркальной комнате признаются во всем.

- Да, в таком положении что угодно скажешь! - воскликнул Мозарин. - Это вроде инквизиции!

- Но это еще не все. Иногда на Западе применяют так называемый психогальванометр, - продолжал майор. - Подозреваемому вкладывают в руку небольшую пластинку и через его тело пропускают электрический ток, напряжение которого отмечается гальванометром. Если полицейский задает вопросы невинного свойства, испытуемый, конечно, остается спокойным и прибор ничего не показывает. Когда же полицейский задает вопросы, которые волнуют испытуемого, его железы, как известно, выделяют пот. А влажная ладонь уменьшает сопротивление проходящему току, и это сейчас же отражает шкала гальванометра. Что и требуется! Стало быть, любой невинный человек, который волнуется из-за того, что полиция его в чем-то подозревает, может быть признан виновным.

- Зато «по-научному»! - усмехнулся Мозарин.

- Да, но это «наука» людоедов! - продолжал майор. - Как и пытки в старое время, так и зеркальная комната с зеленым светом, и психогальванометр, и другие подобные фокусы вынуждают у обвиняемого лишь формальное признание в преступлении. Сейчас наше советское право не считает голословное признание подозреваемого достаточным основанием для того, чтобы осудить его. Судебная практика знает случаи, когда по каким-либо причинам человек берет на себя вину в преступлении, которого он не совершал. Учтите, в уголовном мире нередко главари шайки или банды заставляют третьестепенного соучастника под угрозой смерти взять на себя всю вину, и таким образом матерые рецидивисты ускользают от возмездия. Вот недавно мальчишка, несовершеннолетний, вдруг признался, что именно он совершил ограбление склада, нанеся сторожу тяжелое увечье. А на поверку оказалось, что мальчишка этот - подставная фигура, хотя все улики формально говорили против него. Просто главари банды рассчитали: с паренька спросу мало, он несовершеннолетний, еще не был судим. А из колонии они обещали вызволить его. Так-то… Я говорю это для того, чтобы вы твердо уяснили: надо искать и находить объективные улики и факты. Материал оперативного работника, как и следователя, должен выдержать испытание при самом дотошном, придирчивом судебном разбирательстве. Не забудьте также, что особо опасные преступники умеют подчас подсунуть молодым работникам «приманку», на которую они и клюют. Надеюсь, лейтенант, для вас все ясно?

- Так точно! - Мозарин вскочил с кресла, но Градов опять усадил его на место. - Я ведь потому несколько сбит с толку, что у меня нет ну никакого следа. Вслепую иду, товарищ майор!

- Да… Преступник неизвестен, личность пострадавшей до сих пор не выяснена. Обстоятельства наезда удивительны по наглости. Фары погашены, сигнал молчит… - задумчиво произнес Градов. - Что ж, нам не впервые решать такие сложные алгебраические задачи. И еще эта дикая записка!… Возьмите ее, отдайте нашим научным сотрудникам и попросите восстановить зачеркнутую строчку…

Выйдя из кабинета Градова, Мозарин прошел в научно-технический отдел, в лабораторию, где производили химические, биологические и прочие анализы и экспертизы. Он столкнулся с Корневой в дверях, протянул ей записку и объяснил, что надо сделать. Девушка кивнула головой.

- Когда будет готово? - спросил лейтенант.

- У нас не залежится, Михаил Дмитриевич!

- А все-таки?

- Ну, через сутки.

- На одну строчку - целые сутки?! Значит, на десять строчек - десять суток, на сто…

- Тоже одни сутки. Ведь это же химия, а не заказ на пошив сапог: если одну пару можно стачать за три дня, то десять пар - за тридцать дней…

- Это можно и без химии сообразить, - ответил офицер, неудачно пытаясь сострить. И подумал: «Определенно, она на меня за что-то зуб имеет… Или чванится своим высшим образованием».

- А вы, пожалуйста, пораскиньте мозгами, - продолжала Корнева. - Об анализах и восстановлении документов надо иметь представление…

- Я предлагаю прекратить прения! - перебил ее Мозарин, чувствуя, что всерьез начинает сердиться. - Кто за?

- Я воздерживаюсь… - Девушка высоко подняла голову, и в ее глазах, казалось, вспыхнули синие искры. Она стремительно скрылась за дверью.

Лейтенант отправился в Городскую автомобильную инспекцию. Там по карточкам учетного стола он составил список гаражей, где можно было обнаружить и осмотреть серебристые «Победы», номера которых оканчивались на цифру «35» или «85». Выйдя из инспекции, он уселся в мотоцикл и поехал по гаражам.

 

4

День разгорался - сверкающий, знойный. Синий столбик большого термометра на стене районного Совета поднялся до тридцати шести. Над витринами магазинов спустили полотняные навесы. Посреди мостовой серый пони вез в ярко-желтой двуколке мальчика, следом, шевеля огромными, как лопухи, ушами, шествовал слон с красным ковриком на спине, а за ним вышагивал рыжий верблюд, впряженный в высокую двухколесную тележку, на которой восседал усатый мужчина. Яркий плакат на задке коляски оповещал о предстоящем карнавале в Зоопарке.

Объезжая гаражи, лейтенант осматривал машины, начиная от аккумуляторов и кончая запальными свечами. Конечно, занимаясь этим, он незаметно проверял радиаторы и левую сторону кузова всех серебристых «Побед». Но те следы, которые он искал, не находил. К тому же, проверяя путевки, он убеждался, что вчера, двадцать восьмого июля, эти машины ходили по маршруту, лежащему далеко в стороне от улицы Горького.

Объехав все записанные им гаражи, Мозарин спохватился, что совсем забыл о подмосковных гаражах. Зайдя в отделение милиции, он позвонил в областную автомобильную инспекцию. Там ему дали несколько новых адресов.

Шел пятый час, когда он выехал на загородное шоссе. Навстречу неслись легковые автомобили, грузовики, автобусы. Он затормозил свой мотоцикл перед полосатым шлагбаумом, возле которого стрелочник трубил в медный рожок. Справа из-за хвойного лесочка выглянул синий купол церкви, замелькали темно-красные крыши домов, выплыло четырехэтажное здание санатория, и вдруг, словно выпрыгнув из-за холма, выросли высокие мачты радиостанции.

Офицеру было жарко в куртке, шлеме и защитных очках. Он проехал шестьдесят километров, осмотрел все серебристые «Победы» и снова не нашел той машины, которую с таким рвением искал. Черт возьми! Где же этот проклятый автомобиль, изувечивший неизвестную?

Так спросил себя лейтенант, повернув мотоцикл в обратный путь. Офицер мчался мимо дач. В проглядывающих сквозь зеленую листву окнах уже загорался свет, пахло левкоями, резедой. Когда Мозарин выехал на шоссе, по обеим сторонам все чаще и чаще стали возникать электрические огоньки. Их становилось все больше, больше, и вдруг целый огненный рой понесся навстречу лейтенанту. Москва, Москва!

Вернувшись в десятом часу вечера, Мозарин сразу направился в кабинет Градова. Туда же спешила Корнева с очередными срочными анализами в папке.

- Ну как, восстановили зачеркнутую строку на записке? - спросил лейтенант.

- Нет, Михаил Дмитриевич, - ответила она. - Я все же опасаюсь выявлять ее реактивом: эта строчка может совсем пропасть! Безопаснее это сделать монохроматором (монохроматор - оптический прибор, с помощью которого выявляется невидимый текст), но у аппарата испортился трансформатор. Сейчас его уже перематывают.

- Пока вы проявите эту несчастную строку, - с досадой проговорил лейтенант, - диверсанты могут не только оглушить дежурного и похитить карту, но все ваши реактивы утащить!

- При всем желании я не могу ничего сделать на испорченном аппарате, а второго у нас нет!

- Что же, свет клином сошелся на вашем отделе!

- Нет, зачем же? Поговорите с майором. Если он прикажет, перешлем в другое место. А кстати, - добавила она не без ехидства, - вы уже расшифровали, что означает 3КБ, которому грозит диверсия?

Мозарин не успел ответить - они уже были у дверей Градова.

Войдя с Корневой в кабинет, лейтенант сказал;

- Разрешите доложить, товарищ майор?

- Докладывайте!

- Осмотрел все серебристые «Победы». Подозрений нет. Остались еще «Победы» с окончанием номера на те же цифры, но коричневые, зеленые, голубые…

Градов поднял руку и, слегка прищурясь, пристально посмотрел на молодого офицера.

- Отойдите к стене, лейтенант… Так… А вы, товарищ Корнева, поверните выключатель. Так… Еще раз! Еще!

С потолка хлынул слепящий свет двухсотсвечовых ламп. На несколько секунд все трое зажмурились. Снова послышался голос Градова:

- Посмотрите, товарищ Корнева, на куртку лейтенанта и скажите: какого она цвета?

Надя взглянула на покрытую густым слоем пыли куртку Мозарина.

- Серебристая, - ответила она.

- Правильно, серебристая! - обрадовано воскликнул майор.

С мальчишеским проворством он подскочил к графину с водой и подбежал с ним к ничего не понимающему Мозарину. Вынув из кармана носовой платок, Градов смочил его водой из графина и стал вытирать влажным платком пыль с куртки лейтенанта.

- А теперь какого цвета куртка, товарищ Корнева?

- Синего! - ответила озадаченная девушка.

- Правильно, синего, друзья мои! - Градов поставил на место графин и присел на ручку кресла. - Итак, при блеске молнии сильно запыленная синяя машина показалась всем серебристой. Ну а после этого она сразу попала под ливень, он умыл ее хорошенько, и естественно она опять сделалась синей. Вот почему она свободно прошла мимо наших постов. Вам все ясно, лейтенант?

- Да, товарищ майор! Надо искать синюю «Победу» с тем же окончанием номера, - ответил Мозарин.

 

5

Лейтенанта разбудил яркий луч солнца, упавший на его лицо. Он повернул голову и увидел за окном сияющее летнее небо, крышу с высокой антенной. Возле нее мальчишка вынимал из-за пазухи белых голубей и подбрасывал их в воздух. Птицы, часто взмахивая крыльями, уносились вверх, то превращаясь в белую точку, то снова возникая в синем небе.

Одеваясь, Мозарин взглянул на свой рабочий стол. На нем стояли аккумуляторы, моторчики, измерительные приборы, детали карбюратора, роликовые подшипники, электрические фонарики разных систем, лежали лампочки, шнуры, изоляционная лента - десятки разнообразных предметов. Мать, убирая комнату, тщательно вытирала каждую вещь, но всегда ставила ее на прежнее место. К этому приучил ее покойный муж, техник электрозавода, оставивший сыну в наследство весь этот запас технического имущества и горячую любовь к инструменту, приборам, механизмам.

На этом же столе стоял портрет отца в деревянной рамке. В начале Отечественной войны отец был сброшен взрывной волной фугаски с крыши дома, где он тушил зажигательные бомбы с командой жильцов-добровольцев. Милый, чудаковатый человек, страстный любитель старинных русских книг и словотолкователей, собиратель и сочинитель мудреных, шутливых изречений! Лучший друг детства, юности, суровый, вспыльчивый наставник, утешитель в невзгодах, сотоварищ веселых забав.

За завтраком Михаил рассказал матери о Градове, о том, как превозносят его работники милиции, о деле № 306, которое он ведет под руководством майора.

- Что ж, - тихо ответила она, покачивая головой, - может, твой Градов первый сыщик на земле! А не по душе мне эта служба. То ли дело - инженер!

- Что ты, мама! Чем хуже работа Градова? Ведь это тоже наука, да еще какая интересная. А главное - полезная работа, необходимая народу, и к тому же боевая.

- А по мне хоть бы ее вовсе не было, - не сдавалась мать. - Конечно, и мне хочется знать, найдешь ли ты эту девчонку, которая задавила женщину. Кто же она такая, бедняжка, эта пострадавшая?

- Ага! - воскликнул сын. - Видишь, и тебе ее жаль. Так о чем же разговор?

Мать отвернулась, не в силах сдержать улыбки.

По пути на службу лейтенант заехал в клинику. Дежурный врач сообщил, что регулировщик отделался переломом ребра. Завтра с ним можно будет говорить. У неизвестной женщины сильное сотрясение мозга, перелом ноги, травма лица. Она еще лежит в забытьи. Справок о ней никто не наводил.

Мозарин написал регулировщику несколько теплых слов, послал папирос. Из кабинета врача он позвонил в аптеку на улице Горького. Дежурная, которой он давал номер своего телефона, ответила, что, к ее огорчению, никто ни лично, ни по телефону не справлялся о пострадавшей.

На работу офицер приехал мрачный, злой, недовольный собой.

- Я понимаю ваше состояние, лейтенант: следствие становится трудным, - сказал Градов, выслушав его доклад.

- Да, товарищ майор, я заезжал в автоинспекцию. Удивляюсь, как же я не принял во внимание пыль на машине?

- Не надо расстраиваться, лейтенант, - успокоил его Градов и похлопал по плечу. - Составили список синих «Побед» с подходящими номерами?

- Да, - ответил Мозарин. - По-моему, одна «Победа» номер восемьдесят два - тридцать пять требует проверки в первую очередь. Она была угнана.

- Ого! Чья она? Когда ее угнали?

- Двадцать восьмого июля, около двадцати одного часа.

- Приблизительно за час до происшествия на улице Горького? Дело, лейтенант! - оживился майор. - Узнайте, кто нашел угнанную «Победу», вызовите его сюда. И поедем, посмотрим.

Через полчаса Градов, Мозарин и сержант милиции катили в дежурной автомашине по людным улицам. Летний день пылал. Люди жадно пили в киосках розовую шипучую воду, толпились возле лотков с мороженым. Из корзинок продавщиц весело выглядывали гвоздики, левкои и розы. На бульварах под липами играла шумливая детвора. Ребятишки лепили гречишники из сухого, горячего песка, перебрасывались мячами, гоняли на велосипедах.

Градов с улыбкой поглядывал на детишек, думая о своем шестилетнем Гоге. Еще в мае он перевез семью на дачу, приезжал туда каждую субботу. Отправляясь купаться, он сажал сынишку на плечи, заплывал с ним на середину реки и учил плавать, поддерживая рукой под животик. Возились они в воде «до посинения пупов», как шутил Градов. Дома жена растирала Гогу жестким мохнатым полотенцем, клялась больше не отпускать его с отцом на реку, но проходила неделя, и все повторялось снова.

Машина мчалась вдоль ограды Сокольнического парка. Совсем близко мелькнула вертящаяся карусель; под музыку радиолы пролетали вокруг синего шатра юноши и девушки на вороных конях и в расписных санках; чей-то сиреневый шарф развевался, трепеща на ветру.

- Стоп! - Милиционер тронул шофера за плечо, и тот затормозил.

Все трое вышли из машины. Перед ними был густой березовый парк. Слева чернело старое пепелище. Через задымленные осколки кирпича пробивалась жирная крапива. Вокруг пепелища от столба к столбу была протянута колючая проволока. В одном месте она была порвана и лежала в густой траве. Майор нагнулся, поднял проволоку, осмотрел блестящий, чуть согнутый конец. Взяв в руки другой конец, он увидел, что проволока - совсем недавно - была перекушена плоскогубцами.

- Вот здесь стояла угнанная машина, - доложил сержант, показывая на небольшую площадку под березами.

- Сколько человек выкатывали отсюда автомобиль? - спросил Градов.

- Мы втроем, товарищ майор. Обе передние шины были проколоты. Запасное колесо отсутствовало.

- А в каком состоянии вы нашли всю машину - и кузов, и кабину? - спросил Мозарин.

- Все в целости. Я присутствовал, когда писали протокол. Ключ унесен, дверцы на запоре.

- Вы, конечно, решили, что шофер отправился в гараж за запасным колесом?

- Точно. А когда сменился, гляжу - машина еще тут. Тогда я сообразил, что ее угнали, и позвонил в угрозыск.

- Кому принадлежит «Победа», лейтенант? - спросил Градов.

- Сию минуту, - ответил Мозарин. Достав из кармана блокнот, он раскрыл его и прочел: - «Владелец машины - доктор Павел Ильич Иркутов, Ермолаевский переулок, дом…»

- Адрес пока не нужен, - перебил майор. - Доктор заявлял об угоне машины?

- Заявил только через два дня, и вчера, в двадцать один час, явилась за ней его дочь.

- Странно! Как же это он двое суток не замечал, что у него угнали автомобиль?

Градов стал шаг за шагом осматривать площадку, где стояла машина Иркутова. Он достал лупу и, время от времени нагибаясь, исследовал через нее отдельные участки земли. Вернувшись к сидящему на пне Мозарину, он спросил с той учтивостью, за которой всегда скрывал раздражение:

- Вас не затруднит, дорогой лейтенант, начать осмотр площадки с другой стороны?

- Есть, товарищ майор! - проговорил Мозарин, вскакивая. - Но разрешите напомнить: ведь тут до нас, наверное, перебывал десяток людей.

- Разрешите напомнить кое-что и вам, - еще учтивее сказал Градов, - Каждый оперативный работник прежде всего исследователь, а потом уже следователь. Видите, даже в рифму получается. Да, исследователь подобен бактериологу, астроному, ботанику. Чем внимательнее, настойчивее люди ищут, тем больших открытий добиваются, находя новые факты и обстоятельства, анализируя их, строя гипотезы. Если мы хотим хорошо работать, то обязаны следовать их примеру. Обязаны пользоваться оптикой, лабораторией, научными методами расследования. Иначе…

Майор поднял с земли раздавленный кусок оловянного тюбика из-под синей масляной краски. Через лупу он ясно разобрал на этикетке: «Берлинская лазурь». Он пощупал пальцем этикетку - она была влажная. Тронул пальцем краску - она оставила на нем яркий след.

Градов вынул из кармана кожаную коробку и положил в нее обломок тюбика, предварительно завернув его в бумажку. Продолжая поиски, он нашел окурок папиросы «Люкс» и также положил его в коробку. Лейтенант поднял другой окурок - с маркой «Дукат» на мундштуке, - осмотрел его и размахнулся, чтобы бросить. Остановив Мозарина, майор взял этот окурок, вынул из коробки другой и, держа оба на ладони, навел на них лупу.

- Смотрите, - обратился он к лейтенанту. - Первый окурок промок, потом высох, папиросная бумага на нем покоробилась. Он приплюснут, на нем пятна синей краски. Таким образом, мой «Люкс» - вещественное доказательство. Теперь поглядите на другой окурок: он не промочен, не раздавлен, не замаран краской! Он совершенно чист. Значит, для нас он просто мусор?

- Так я же и хотел… - начал было Мозарин.

- Не торопитесь, - прервал его майор. - Любая крупинка песка, взятая на месте преступления, может служить таким вещественным доказательством, о силе которого не подозревает преступник. Разве вы не знаете простейшей истины: характер прикуса на окурке, отпечаток зуба - могут стать неопровержимой уликой! Поэтому и второй окурок необходимо взять с собой. Может быть, как раз он и укажет на того, кто угнал машину и искалечил двух людей. Вы скажете, что подозревается молодая женщина. Но и женщины курят. Возможно, что в Сокольниках ее ждал сообщник, но после происшествия на улице Горького они предпочли избавиться от опасной машины и бросили ее здесь… - закончил Градов, как бы рассуждая сам с собой.

- Хорошо, товарищ майор! - воскликнул Мозарин. - Но ведь могло быть и так: месяц назад какой-то человек швырнул сюда кусок тюбика. В тот же день второй бросил здесь окурок «Люкса», третий, спустя две недели, перелез через колючую проволоку, раздавил ногой тюбик, наступил на окурок «Люкса» и замарал его краской. Четвертый вчера курил здесь папиросу «Дукат». Да мало ли случайных совпадений могло произойти?

- Нет, лейтенант, - твердо возразил Градов, - здесь все вещи ясно рассказывают о себе. Если кусок тюбика пролежит тут месяц, то от дождей этикетка размокнет так, что на ней мы ничего не разобрали бы. А разве окурок «Люкса» сохранился бы в таком виде, валяясь здесь даже пять дней? Ведь были грозы, вихри, проливные дожди! Да и зачем людям забираться сюда, преодолевая препятствия и колючую проволоку? Чтобы выкурить дорогую папиросу «Люкс»? Что здесь: парк, роща, уютный уголок для свиданий? Нет, эта площадка открыта со всех сторон. Кого же потянет из прекрасного парка на унылые, обгорелые кирпичи? И заметьте - с дороги, с мостовой никак не забросить легкий окурок на то место, где мы его нашли. Вообще, лейтенант, при розыске можно и нужно строить различные предположения, версии. Но все они должны быть основаны на строгих фактах и доказательствах. Нельзя фантазировать, исходя из надуманных предположений.

Градов и Мозарин еще несколько раз осмотрели площадку, но больше ничего не нашли. Майор не спеша оглядел место, где стоял угнанный автомобиль, и на этом закончил осмотр.

На высокую густолиственную березу села малиновка. Охорашиваясь, она расправила рыжие перышки на выпуклой грудке, потом нежно пощебетала. Майор с просветлевшим лицом смотрел на нее. Мозарин с неменьшим любопытством наблюдал за неожиданно расчувствовавшимся майором. А на обоих офицеров лукаво посматривал сержант, в котором малиновка будила детские деревенские воспоминания о вечерней росе, о тихих закатах солнца.

- Хорошо она распевает по веснам да в июне, - вздохнув, сказал он. - У вас зовут ее малиновкой, а у нас - зорянкой. По вечерним зорькам она поет…

Градов присел на мохнатый, горбатый пень и прикрыл глаза ладонью. Он пытался воссоздать в уме целостную картину событий, которые разыгрались здесь, на пепелище, обнесенном колючей проволокой.

…Позавчера, около двадцати одного часа, неизвестная молодая женщина, убедившись в безопасности, проникла в автомобиль доктора Иркутова, стоявший возле дома, где он проживает. Она погнала машину вовсю, где-то колесила и через час оказалась в переулке, выходящем на улицу Горького. В переулке она остановилась. А затем на огромной скорости «рванула» к улице Горького, на углу сшибла женщину и милиционера и скрылась. Несмотря на то, что уже стемнело, она фары не включила и не сигналила. Почему? Что заставило ее так поспешно умчаться? Испугалась? Заметила владельца похищенной машины или его родных?…

После двойного преступления - угона «Победы» и наезда - женщина под проливным дождем устремилась в другой конец города, к Сокольническому парку. Зачем? Вероятно, преступница уже знала это место, это пожарище. Или в Сокольниках ее ждали сообщники? Так или иначе, она или они действовали обдуманно: достали плоскогубцы, разрезали колючую проволоку, повели автомобиль на площадку, за деревья, прокололи две шины. Этим ловким маневром - проколом покрышек - преступники хотели ввести в заблуждение тех, кто обнаружит машину, и тем самым выиграть время.

И в самом деле: милиционер, наткнувшийся на машину, подумал, что водитель поехал в гараж за покрышками. Может быть, здесь, на площадке, преступники отсиживались в кабине, пережидая дождь? Потом вышли из машины, не заметив, что сбросили при этом ногой кусочек раздавленного ими еще раньше тюбика с краской «Берлинская лазурь». Да, вполне вероятно, что во время головокружительной гонки тюбик свалился под ноги водителю и был раздавлен. Как же иначе можно было испачкать подошвы ботинок о синюю краску? Ведь окурок «Люкса» измаран «Берлинской лазурью». Возможно, конечно, что неизвестные вообще не курили, а окурок «Люкса», как считает лейтенант, не имеет к ним никакого отношения. Надо немедленно обследовать кабину машины, поговорить с владельцем, узнать, мог ли оказаться в ней тюбик.

А теперь - самый трудный, основной вопрос: зачем преступница угнала машину, рискуя своей жизнью и свободой? Обычно угоняют машину, для того чтобы снять с нее ценные части и продать их. Но все они на месте. Может быть, машина угнана из озорства, под хмельком, чтобы показать удаль, лихо прокатиться? Или преступница, выслеженная оперативными работниками, пыталась уйти от преследования? Не исключено, что она могла прельститься каким-либо ценным багажом в автомобиле Иркутова. Наконец, машина могла понадобиться шайке для преступных целей. Версий много! Не теряя времени, надо прежде всего опросить потерпевших.

- Вот что, лейтенант, - сказал Градов, - я хочу сегодня же поговорить с доктором Иркутовым и осмотреть его «Победу».

 

6

Мозарин позвонил доктору на квартиру и от его дальней родственницы узнал, что семья Иркутовых живет сейчас на даче в Вешняках. Доктор в отпуске и в Москву наезжает редко, только в дни консультаций.

- Отправимся в Вешняки в шестнадцать часов, - предложил майор.

В назначенное время Градов и Мозарин мчались в машине по улицам Москвы, миновали окраины, выехали на шоссе. Скоро автомобиль свернул с шоссейной дороги на грунтовую. По обеим сторонам поплыли дачные поселки, перелески, между ними синими зеркалами сверкали пруды. В одном из них, оглашая воздух звонкими криками, барахтались коричневые от загара ребятишки. В другом, затерявшемся в березовой рощице, покрякивая, плыла утка с выводком глазастых птенцов, покрытых нежным, как на одуванчике, желтым пухом.

Обгоняя милицейский автомобиль, сбоку вынырнула «Победа» и, резко прогудев, понеслась вперед.

- Вот лихач! - воскликнул Мозарин и сказал шоферу: - Не упускайте эту машину из виду!

Оставляя за собой облако пыли, «Победа» быстро удалялась. Возможно, офицерам милиции не удалось бы догнать ее, если бы не маленькая девочка, перегонявшая через дорогу козу. Автомобиль вылетел так неожиданно и так близко от девочки, что она замерла на месте и пронзительно закричала. В трех шагах от ребенка «Победа» вильнула в сторону и въехала передними колесами в кювет. Шофер пытался выбраться оттуда, но задние колеса буксовали, не могли стронуть машину с места.

- Интересно, что за птица? - проговорил Мозарин, когда милицейский автомобиль остановился около злополучной «Победы».

Из машины вышла стройная девушка лет двадцати двух, в белом полотняном платье. Она беспомощно развела руками. Солнце светило ей прямо в лицо. Глаза у девушки были озорные.

- А ну-ка! - воскликнул Градов, подходя с лейтенантом к машине. - Раз-два, дружно! Раз-два, сильно!…

Девушка, смешно нахмурив лоб и туго упираясь каблучками в землю, стала помогать офицерам. И они втроем вывели автомобиль из канавы.

- Спасибо! - кокетливо поклонилась девушка. - Как это я ухитрилась выкинуть такой трюк?

- Очевидно, - сказал майор, - вы вообразили, что участвуете в гонках. - Он слегка приподнял над головой шляпу.

Мозарин обошел «Победу» сзади, поднял брови и присвистнул: на запыленном номерном знаке значился номер ЭЗ 82-35…

- Простите! - Он взял под козырек. - Можно взглянуть на ваши шоферские права?

Девушка достала из кармана темно-зеленую книжечку, подала ее лейтенанту. Это было удостоверение шофера-любителя, выданное на имя Людмилы Павловны Иркутовой.

- Товарищи, сколько с меня? - воскликнула она, вынимая из карманчика юбки несколько пятирублевок .

- Это за что же, Людмила Павловна? - спросил Градов, заглянув в удостоверение.

- За участие в гонках!

- Уж очень вы торопитесь!

- Я просто предусмотрительна.

- Не сказал бы: вот вы не предусмотрели, например, что мы едем к вам на дачу.

- Вот как?! Что ж, пожалуйста, мой отец человек гостеприимный… Но что все-таки случилось?

- Я думаю, нам будет удобнее потолковать подальше от пыльной дороги и опасных для вас коз…

Девушка в сердцах захлопнула дверцу. Синяя «Победа» двинулась краем поля, потом короткой просекой между великанами-елями и оттуда выехала на аккуратные улицы Вешняков. Круто свернув в растворенные деревянные ворота, она покатила по дорожке, усыпанной битым кирпичом, и остановилась возле террасы двухэтажной белой дачи.

На террасе восседал доктор Иркутов - полный загорелый человек. Запорожские свисающие усы, начинающаяся лысина и золотая оправа очков придавали ему внушительную солидность. Четверть века работал он терапевтом и слыл отличным, чутким врачом. Когда ему удавалось поднять на ноги безнадежного больного, он шумно радовался, словно речь шла о близком ему человеке. Коллеги-врачи добродушно посмеивались: вот человек, до седых волос сохранил пыл студента-первокурсника! В прошлом месяце жена доктора уехала, и он остался вдвоем с дочерью, студенткой Театрального института. Он трогательно любил ее, баловал, хотя иной раз и дивился себе: как у него хватает терпения выносить все «трюки» и капризы шальной Люды?

Иркутов попивал чай, просматривая какую-то брошюру, прислоненную к вазочке с вареньем.

- Фу! - шумно вздохнула Людмила, выпрыгивая из машины. - К нам - милиция. Принимай гостей, отец!

- Да что ты! - воскликнул доктор, вставая. - Опять что-нибудь натворила?

- Да нет, они к тебе.

- Ко мне? - удивленно переспросил доктор и поднялся навстречу офицерам.

Они предъявили доктору свои удостоверения. Пока Иркутов усаживал офицеров за стол, Людмила достала из шкафа чайный сервиз. Градов крикнул шоферу, чтобы тот принес несколько бутылок нарзана.

- У вас, Павел Ильич, - обратился майор к доктору, - два дня пропадала машина?

- Точнее, три, - ответил Иркутов, - пока ее вернули.

- Точнее, два, считая с той минуты, когда вы об этом заявили.

- Откровенно признаться, я сам не сразу узнал о пропаже.

- Ваш гараж далеко от дома?

- Во дворе. Дочь немного напутала… - пояснил доктор и улыбнулся.

- Ты тоже напутал, отец! - подхватила Людмила и спросила лейтенанта: - Почему вы не сделаете себе бутерброда?

- А мы с майором только что пообедали.

- Ах, вы майор! - воскликнула Людмила, повернувшись к Градову и придав своему лицу выражение сугубой почтительности.

- К вашим услугам… - ответил Градов, усмехнувшись. - Так как же это вы, Павел Ильич, оставили машину без присмотра?

- Это было какое-то наваждение, товарищ майор, - признался Иркутов, допивая свой стакан нарзана. - Автомобиль стоял у подъезда нашего дома. Мы, то есть я и моя дочь, собирались ехать на дачу. Людмила пошла в магазин купить кое-чего. Я отобрал нужные мне книги и вышел на улицу, полагая, что Людмила уже ждет меня в машине. И представьте: ни автомобиля, ни дочери!

- Сколько времени прошло с тех пор, как ушла ваша дочь?

- Минут двадцать. Я решил, что она уехала одна. Это с ней бывало. А тут еще мы повздорили: дочка у меня с характером!

- А когда вы вернулись домой, Людмила Павловна?

- Я не вернулась! - ответила девушка и покраснела. - Я увидела, что у подъезда нет машины, и подумала, что отец уехал один. И он у меня с характером! - Людмила звонко рассмеялась.

- И все-таки она в электричке отправилась на дачу! - воскликнул Иркутов.

- И глупо поступила! - призналась Людмила. - Дача оказалась запертой, а ключи у отца… Пришлось уехать обратно.

- Я одного не понимаю, Людмила Павловна, - сказал Градов. - Почему вы решили поехать в Вешняки, не попытавшись узнать, где ваш отец?

- У нас в подъезде всегда сидит лифтерша. Конечно, у нее можно было спросить. Но, как назло, она куда-то отлучилась. Я не стала ее дожидаться.

Девушка взяла самовар и понесла его на кухню. Градов отодвинул стакан.

- Не припомните ли, Павел Ильич, в котором часу вы собрались ехать на дачу?

- Около девяти вечера.

- Я бы хотел осмотреть вашу машину.

- Прошу!

Доктор, пропустив вперед офицеров, стал медленно сходить по ступенькам. Мозарин подошел к машине, осмотрел левую сторону кузова и свистнул: вот слегка вмятое место, а на нем сре*ди облупившейся синей эмалевой краски широкая царапина. Офицер вынул лупу, тщательно исследовал ее. Несомненно, это след милицейского жезла.

- Одного этого доказательства мало, лейтенант, - тихо произнес Градов. - Узнайте, приезжала ли сюда Иркутова двадцать восьмого, после двадцати одного часа.

Майор вздохнул полной грудью.

- А хорошо у вас тут, Павел Ильич! Наверное, не хочется каждый день ездить в город?

- У меня отпуск, а у дочери каникулы, - ответил Иркутов. - Так что мы большей частью находимся, так сказать, на лоне природы.

- Значит, Людмила Павловна целыми днями гоняет на машине?

- Нет. Я ведь тоже вожу машину. Шофера у нас нет.

Градов, попросив разрешения у доктора, открыл дверцу автомобиля. Осмотрев шоферское сиденье, он заметил возле него, на полу, кусочек масляной краски. Градов осторожно снял краску перочинным ножом, опустил в конвертик и положил в свою коробку. Если это «Берлинская лазурь», то лучшего вещественного доказательства и желать не нужно!

- Будь я художником, Павел Ильич, - сказал майор, присаживаясь рядом с доктором на скамейку, - я нарисовал бы вас вот так - на фоне трепещущей листвы.

Доктор усмехнулся.

- Дочь пишет мой портрет маслом. Но это скорее из родственных, а не из каких-либо художественных побуждений!

- Извините, - вдруг сказал Градов, - я должен осмотреть машину снизу. - Он снял пиджак и, открыв дверцу машины, положил его на сиденье.

- Стоит ли беспокоиться?

- Ничего, это входит в мои обязанности. То ли еще, доктор, приходится проделывать!

Майор забрался под автомобиль и, лежа на спине, исследовал через лупу ось машины и втулки колес.

На террасу вышла Людмила с перекинутым через плечо полотенцем. Увидев, что офицеров нет, девушка с нескрываемой радостью спросила:

- Давно уехали пинкертоны?

Иркутов поднес палец к губам, сердито покачал головой и показал на торчащие из-под машины ноги Градова.

Людмила закрыла рот рукой, подбежала к автомобилю, наклонилась я крикнула:

- Что вы там ищете, майор?

Лежа под машиной, Градов невольно посмотрел на ее белые спортивные туфли. На правой край носка чуть отливал синевой.

- Изучаю некоторые детали, нужные для следствия! - отозвался Градов. Вынув из кармана перочинный нож, он раскрыл его.

- Может быть, вам помочь? - спросила Людмила.

- Благодарю, - ответил майор и, вылезая из-под машины, осторожно соскоблил лезвием синюю полоску с носка ее туфли.

- Они у вас чем-то испачканы, - пояснил он, складывая нож.

- Пустяки!… Не хотите ли искупаться после такой грязной работы?

- Нет, - отказался Градов. - Если считаться с нашей работой, то придется купаться раза три в день.

Людмила перепрыгнула через ноги Градова и, вбежав в беседку, выкатила оттуда мужской гоночный велосипед. Она привязала полотенце к раме, разбежалась с велосипедом и на ходу вскочила на седло.

- Вот, полюбуйтесь! - сказал Иркутов.

Людмила уже мчалась по пешеходной дорожке, распугивая детей и взрослых.

- Если ездить на велосипеде, то обязательно на гоночном! Если кататься на коньках - только на беговых! Если сидит за рулем автомобиля - летит, как снаряд из пушки!

- Подвижная натура! - улыбнулся майор.

- Покорно благодарю. Только я с этой натурой боюсь ездить. А когда она гонит машину сюда - еще больше боюсь за нее…

Доктор извлек из кармана пижамы коробку папирос «Люкс», раскрыл ее и протянул Градову. Майор взял папиросу. Они закурили и поднялись на террасу.

- Мне, товарищ майор, надоело спорить с моей дочерью, - признался Иркутов. - На нее очень хорошо влияет мать. Но она уехала на лето с геологической экспедицией. И Людмила совсем от рук отбилась. Прошу вас: помогите мне, припугните ее! - полушутливо, полусерьезно сказал Иркутов, умоляюще протянув к майору руки.

- Трудная задача, Павел Ильич, - ответил Градов, а сам подумал: «А не хитрит ли доктор?»

- Если уж для вас трудная, то для меня просто непосильная. Нет уж, как хотите, а выручайте!

- Что ж, постараюсь! - Майор достал из кармана книжку с бланками и написал повестку на имя Людмилы. - Вот, передайте вашей дочери.

- А зачем вы ее вызываете к себе? - удивился доктор, прочитав повестку. - Насчет угона нашей машины?

- Это только предлог для разговора по душам.

- Прекрасно! - воскликнул Иркутов, кладя окурок в пепельницу. - Задайте ей хорошенькую взбучку!

- Задам, Павел Ильич! - Градов положил в пепельницу свой окурок, незаметно взяв при этом иркутовский…

Когда офицеры сели в машину, майор, взглянув на часы, объявил, что наступило время обеда.

- Отсюда по грунтовой дороге пять-семь минут до моей дачи. Поехали, лейтенант, пообедаем, чуток отдохнем…

Градову с первого взгляда понравились и Иркутов и Людмила, хотя эта взбалмошная девица и нуждалась в хорошем нагоняе, а доктор слишком благодушно относится к ее выходкам. Градову было неприятно, что след тяжелого преступления привел к этой семье.

- Товарищ майор, - сказал Мозарин, - двадцать восьмого числа после двадцати одного часа Иркутовой на даче не было.

- Ладно, - ответил Градов. - Не будем пока ни думать, ни говорить об этом деле. Отдохнем немного. - Он включил радио. - Чайковский! Вот хорошо! Знаете, невропатологи пробовали лечить музыкой расстройства нервной системы. Говорят - успешно. - Градов посмотрел в оконце машины. - Ну вот мы и подъезжаем.

Сынишка Градова в нахлобученной по уши отцовской форменной фуражке командовал на садовой дорожке деревянными солдатиками. Майор нажал на кнопку клаксона. Мальчик оглянулся, увидел знакомую машину и опрометью бросился к отцу.

- Папа! - крикнул он так громко, словно звал своих солдат на приступ. - Папа!

Градов подхватил сына, поднял, поцеловал, понес на террасу.

- Ну, товарищ генерал, рассказывай, как воюешь!

Жена майора поставила на стол миску с холодной окрошкой и стала разливать ее по тарелкам.

- А теперь, Витя, признавайся, - озабоченно сказала она Градову, - как ты оказался среди недели здесь? Не заболел ли?

- Что ты! Просто мы работали рядом, в Вешняках. Спроси у лейтенанта.

- А я вот у шофера спрошу!

- Это верно, Софья Николаевна, - ответил тот. - Там девушка одна на даче живет. Вела машину к Москве и задавила женщину. - Шофер повернулся к Градову и добавил: - Забыл вам сказать, товарищ майор. Когда ходил к колодцу брать воду для машины, разговорился со сторожем. Он сказал, что эта самая Людмила в прошлом году сшибла в Вешняках какого-то старичка. Доктор его целый год лечил, снабжал лекарствами и вдобавок купил ему путевку в санаторий.

 

7

Лейтенант получил в научно-техническом отделе сравнительный анализ синей краски из тюбика и краски, снятой с туфли Людмилы Иркутовой. Окурки еще не были исследованы. И лейтенант пожурил за это Корневу.

- У нас сейчас авральные дни, - объяснила Надя. - Понаехали профессора, консультанты, доктора наук, заняты каким-то сверхсрочным расследованием. Текущие дела, страдают…

- А зачеркнутую строчку на записке проявили?

- Нет. На монохроматоре не вышло. Попытаюсь это сделать по-другому.

Она показала на «приказ № 672», стоящий в зажиме репродукционной установки, а потом на большой фотографический аппарат.

- Да, но темпы, темпы!

- Темпы - вещь хорошая, Михаил Дмитриевич. Но анализ - это вещественное доказательство. Тут лучше не торопиться.

- Так, так… Еще мой покойный батька говорил: «Езди по-тиху, не будет лихо». Все это я понимаю: анализы, наука… А следствие? Что ж, прикажете, товарищ эксперт, на волах плестись? А что будет с дежурным 3КБ?

- Товарищ лейтенант! - отчеканила Корнева. - Я, кажется, уже объяснила: можно свести линию, перечеркнувшую строчку, но вместе с ней пропадет и весь текст. Интересно, что вы тогда скажете? И потом, к слову, эта же работа нашего физика, а он заболел…

- Ну хорошо, хорошо! - поспешил согласиться офицер. - Миллион причин: мешают профессора, физики… Не пойму в конце концов, помогает или мешает нам такая наука? - бросил он в сердцах и, пожав плечами, вышел из лаборатории.

Лейтенант сейчас же передал Градову анализ синей краски, подтверждающий, что «Берлинская лазурь» в тюбике и на туфле Людмилы Иркутовой одна и та же. И не удержался: сказал, что он лично еще вчера бы задержал Иркутову. Тем более, что она, по описанию свидетеля Грунина, похожа на ту девушку в «Победе», у которой он попросил спички.

- По-моему, лейтенант, вы привыкли в ОРУДе работать на слишком высокой скорости, - ответил Градов, посмеиваясь. - В Уголовном розыске так дело не пойдет. Тут люди хорошо знают, какую ответственность несут за малейшую ошибку, не говоря уже о неправильном задержании советского гражданина. Опытный врач никогда не ставит сразу диагноза. Он говорит: «Подождем денька два-три». Вот и мы посмотрим, что даст одна версия, другая, а потом будем решать. Помните, что в судебном процессе наше заключение подвергнется строгой проверке! Ведь за уголовным делом номер триста шесть, заключенным сейчас в вашу папку, - судьба живых людей. Стоит вопрос о чести и свободе человека! А его семья? Пра-во-судие! Вдумались вы в это слово? Интересы народа, интересы государства требуют от нас точной работы. Поэтому, лейтенант, криминалист должен быть решителен, но в то же время очень осторожен. Мы не имеем права ошибаться!

Мозарин хотел что-то ответить, но помешал телефонный звонок. Градов взял было трубку, но сейчас же протянул ее лейтенанту. Говорила свидетельница происшествия Клавдия Федоровна Былинская. Она просила принять ее, чтобы сообщить некоторые дополнительные сведения. Мозарин поблагодарил, ответил, что ждет.

- Ну вот, - заметил Градов, - москвичи замечательный народ! Всегда придут на помощь.

Былинская явилась минут через двадцать. На ней было белое платье, соломенная шляпа с широкими полями. И, по совести, она производила немного комичное впечатление.

- Здравствуйте, товарищ Мозарин! - произнесла она громко, усаживаясь на стул. - Нашли серебристую машину?

- Почти, Клавдия Федоровна!

- Мне не терпелось узнать… Лягу спать, а эта женщина стоит перед глазами.

- Вы очень впечатлительны! - посочувствовал офицер.

- Не знаю, может быть. А все-таки, думается, во многом виноваты не шоферы, а наш брат - пешеход.

- Когда как, Клавдия Федоровна.

- Да нет, не говорите. Другая идет по мостовой и головы не повернет. Словно разгуливает у себя в саду. Тут и налетает на нее смерть на колесах.

- Разумеется. Есть еще и владельцы машин, и некоторые начальники, и командиры, которые любят, чтобы их мчали сломя голову.

- Да уж я с моим мужем сколько раз по этому поводу ругалась. Деловой человек - за один час норовит в трех местах побывать! И в министерстве, и в Госплане, и на заводе…

- Что же вы хотели мне сказать?

- А вот что: я видела, как за оконцем машины мелькнуло что-то белое. Но потом я поняла, что водитель очень пригнулся к рулю и у него… у нее была прическа… интересная женская прическа… Словом, я уверена, что это была женщина. И, по-моему, свидетель… Как его?

- Грунин!

- Грунин правду сказал…

- Спасибо, Клавдия Федоровна. Ваше показание приходится ко времени и очень поможет следствию…

Мозарин проводил свидетельницу к выходу и, проходя коридором обратно мимо окна, увидел на крыше маляра, красящего синей кубовой краской рамы чердачных окон. Работал он весело, сдвинув измазанную кепку на затылок и распевал во все горло «Катюшу». Лейтенант постоял, покачал головой: «Синий цвет!… Синяя "Победа", синий тюбик, синие рамы, синие глаза…»

- Товарищ лейтенант! - послышался сзади звонкий голос.

Мозарин обернулся. Людмила Иркутова улыбнулась ему, сказала, что пришла по вызову к майору Градову. В руке она держала три веточки флоксов. Мозарин проводил ее к секретарше майора, попросил доложить об Иркутовой. Когда Людмила прошла в кабинет, лейтенант подумал: «Сейчас поднимется такой ураган, что все флоксы облетят…»

А она, едва переступив порог, сказала Градову:

- Так вот вы какой беспощадный! В такую жару вытащили бедную девушку в город. А я терпеть не могу уезжать с дачи. Разве только на футбол. И то - с дачи прямо на стадион!

Она бесцеремонно взяла графин, налила воды в стакан, опустила в него веточки розово-белых флоксов.

- Извините, что пришлось вас побеспокоить, - сказал Градов. - Мне нужно было сообщить вам, что мы нашли человека, угнавшего вашу машину.

- Я очень рада, дорогой майор! Можно полюбопытствовать, кто он?

- Разумеется! Это вы, Людмила Павловна!

Девушка вздрогнула, но тут же, овладев собой, расхохоталась.

- Очень остроумно! Только для чего же я стану угонять собственную машину?

- Для того чтобы скрыть следы преступления.

- Преступления?

- Да, преступления. Двадцать восьмого июля в десять часов вечера, выезжая на улицу Горького, вы наехали на женщину и милиционера.

- Двадцать восьмого июля… в десять часов… по улице Горького! - шептала Людмила. - Как же так, майор? Как раз в то время, когда машину угнали, я, изволите ли видеть, на ней ехала да еще кого-то задавила. Это… это…

Градов достал из ящика стола отпечатанный на машинке акт.

- Вот, прочтите. Левая сторона вашей машины смята и поцарапана. Установлено, что это произошло от удара по стенке машины жезлом сшибленного вами милиционера. Но если это так, стало быть, за секунду до этого вы наехали на женщину.

- Почему же именно я? - проговорила девушка. - А разве это не мог сделать кто-нибудь другой?

Градов открыл стоявшую на столе коробочку, вынул оттуда кусок тюбика с синей масляной краской.

- Это ваша «Берлинская лазурь»?

Людмила взяла тюбик, покрутила его, прочитала этикетку.

- Моя, - ответила она. - Вот вмятинка. Где вы нашли этот кусочек?

- На том месте в Сокольниках, где стояла угнанная машина.

- Ничего не понимаю. Я в Сокольниках не была и не могла его там потерять! Честное слово, майор! - Она встала и прижала руку к груди.

- А пятно на вашей туфле, Людмила Павловна?

- Пятно? - переспросила девушка, невольно взглянув на свои «спортивки». - Ах, да! Я испачкала их, когда вела машину домой из Уголовного розыска.

- А чем вы это докажете, Людмила Павловна?

- Чем докажу? Постойте… В тот вечер, когда задавили женщину и милиционера… как раз в десять часов я ехала в электричке на дачу.

- По нашим сведениям, вас никто не видел на даче. Может быть, вы встретили кого-нибудь из своих знакомых в поезде?

- Нет, майор, - тихо ответила девушка, - я никого не встретила…

Только теперь Людмила поняла, что вопросы Градова и предъявленные ей вещественные доказательства поставили ее в безнадежное положение. Слезы брызнули из ее глаз, она раскрыла сумочку, чтобы достать носовой платок, и вдруг совсем по-детски разрыдалась.

Майор двумя пальцами вынул из стакана веточки флоксов, ополоснул его, налил свежей воды и подвинул к девушке. Та прерывисто всхлипнула, посмотрела на свои цветы. Она срезала их утром, беззаботная и веселая. А перед этим пробежалась босая по росистой траве… И вот!…

И девушка и Градов молчали. Светлая капля упала с флоксов и расплылась на стекле, покрывавшем стол.

- Ведь это у вас не первый случай, Людмила Павловна, - заявил майор, стараясь смягчить тон. - Лучше сознаться во всем.

Людмила всхлипнула.

- Вы ведь и раньше знали то место, куда загнали машину, - продолжал Градов.

- Я ничего не знала, майор, - глухо ответила девушка.

- Значит, прежде чем завести машину в укромный уголок, вы разрезали колючую проволоку кусачками?

- Я не разрезала!

- И прокололи обе шины?

- Я и не прокалывала! Для чего же портить хорошие покрышки?

- Для того чтобы выиграть время и сделать заявление об угоне машины. Искалечив людей, вы испугались и решили инсценировать, будто машину кто-то украл и людей переехал вор. Хитро…

- Это уж слишком, майор! Вы принимаете меня за какую-то мошенницу. Вы шутите, наверно?

- Нет, не шучу. - Майор опустил веточки флоксов в стакан с водой. - Вы рассуждали так: пусть не найдут вора, но все равно на предполагаемого похитителя падет подозрение.

- Какое подозрение? Я просто перестаю соображать…

- А я думаю - наоборот: вы как раз только-только начали соображать…

- Я совсем запуталась… - Людмила скомкала платок и сунула в сумочку по-девичьи резким движением.

- На сегодня достаточно, - объявил Градов.

 

8

В девять утра старшая сестра Нади Корневой подняла шторы. Солнце хлынуло в комнату. На столике сверкнули никелированный будильник, хрустальная вазочка с цветами и вездесущие пробирки в штативе. Ветер заиграл краем шторы, черный котенок с белой меткой на голове уставился на штору зелеными глазами и весь подобрался, готовый прыгнуть.

- Десятый час, Надюша! - сказала сестра.

- Десятый? - изумилась девушка и приподнялась в постели. - А мне кажется, что я только легла.

- Ты вчера пришла домой во втором часу ночи, - с укоризной проговорила сестра и подобрала прядь волос, прикрывавшую синие Надины глаза. - Где же ты загулялась?

- Что ты! Работала, не разгибая спины.

Вчера Надя пыталась восстановить злополучную зачеркнутую строку в «приказе», фотографируя ее с цветоделением. Она поместила сзади объектива большого аппарата инфракрасный фильтр, осветила вставленную между стеклами записку двумя рефлекторами с сильными лампами. Потом зарядила кассету специальной пластинкой и, открыв шторку, сняла «приказ» с получасовой выдержкой. Но, когда проявила снимок, убедилась, что работала впустую. Она несколько раз меняла фильтр, устанавливала прямое и косое освещение, изменяла время выдержки, снова и снова фотографировала, но ничего не получалось! Тогда она догадалась, что в чернилах, которыми написана строка, нет ни сажи, ни графита, ни других черных красителей и фотографирование через инфракрасный фильтр не приведет ни к чему. Часы показывали полночь, когда девушка начала снимать «приказ» в проходящем свете. Она зажгла вольтову дугу, ослепительный свет проник через матовое стекло и равномерно распределился по записке, просветив ее насквозь. Такое фотографирование «приказа» с двадцатиминутной выдержкой наконец дало результат! После проявления снимка Корнева различила контуры штрихов зачеркнутой строки. С помощью почерковедческого исследования она прочитала текст. Девушка была очень довольна. Однако, когда сняла свой белый халат и увидела на нем рыжие пятна от проявителя, стала мысленно так ругать Мозарина за несносную торопливость, что после даже пожалела его…

- Понимаешь, - сказала Надя сестре, причесываясь перед зеркалом, - есть у нас один офицер. Вообще ничего себе. Но язвительный, доложу я тебе…

- У вас все такие?

- Требовательные? Конечно! Но понимают, что наше дело трудное и серьезное. А этот приходит… - тут, изображая Мозарина, Надя вздернула голову, выпрямила плечи, - приходит, словно в кассу театра: «Два билета в партер, середина!» Я еще с ним поцапаюсь…

Когда, позавтракав, Надя уехала на службу, сестра позвонила по телефону мужу.

- Знаешь, - проговорила она, - по-моему, наша Надюшка неравнодушна к одному из офицеров милиции…

Мозарин с кем-то разговаривал в коридоре. Надя нарочно прошмыгнула мимо него так, чтобы он не видел ее, но лейтенант заметил эту уловку и, пожав плечами, спросил товарища, сослуживца по ОРУДу:

- Ты давно знаешь Корневу?

- Давно. Способная девушка!

- А почему она ведет себя иногда так… заносчиво?

- Ну что ты, Михаил, присмотрись к ней хорошенько! Что-то ты к ней слишком пристрастен!

Мозарин прошел в свою комнату. Там кипел рабочий день: приходили вызванные повестками свидетели, шоферы, заведующие гаражами. Офицеры читали протоколы дознаний, составляли запросы в учреждения, писали обвинительные заключения. Словом, это были обычные будни: оперативные работники осторожно, с помощью всех разнообразных отделов милиции и населения распутывали самые замысловатые уличные происшествия.

Мозарин перечитал протокол допроса Людмилы Иркутовой, сопоставил ее показания с теми сведениями о ней, которые выяснил, и пришел к твердому заключению, что именно она виновница несчастного случая на улице Горького. Это его убеждение особенно укрепилось после того, как он сам увидел, что Людмиле присуще лихачество и она, судя по ее поведению, считает это не своим недостатком, а, наоборот, достоинством. Даже кокетничает этим. Во всяком случае, эпизод со сшибленным старичком не заставил ее задуматься. Она, как была сорвиголова, так и осталась.

Лейтенант набросал план обвинительного заключения и, взяв дело № 306, поднялся, чтобы пойти к Градову. Зазвонил телефон. Он снял трубку.

- Лейтенант Мозарин слушает.

- Здравствуйте, товарищ оперативный уполномоченный. Говорит Грунин.

- Здравствуйте.

- Я все насчет той машины. Понимаете, просто мучаюсь… Я ведь смотрел на этот автомобиль, когда он под дождем сворачивал в переулок. В некоторых местах с него будто серебристая краска сходила.

- Благодарю вас, гражданин Грунин, - сказал Мозарин. - Мы уже знаем, что машина была синего цвета.

- Ну, тогда простите, до свиданья.

- Минутку. Вы можете нам понадобиться. Как у вас обстоит дело с жильем?

- Сегодня вечером обещали номер в «Москве».

- Очень хорошо. До свиданья.

Мозарин еще не видел Градова после допроса Людмилы. Когда Михаил вошел в кабинет, Градов нервно шагал по комнате и, доходя до угла, по военной привычке резко поворачивал «кругом».

- Вчера думал, сегодня думаю! - сказал майор, подойдя к своему столу, и вдруг хлопнул по нему рукой. - Всё против Иркутовой. Всё! А не она, чувствую, что не она!

Мозарин не раз убеждался, как профессиональный опыт, соединенный с интуицией, - шестое чувство, как говорят, - помогает оперативным работникам. Но улики против Иркутовой были настолько неоспоримы, что молодой офицер только руками развел.

- Что ж, - вздохнул он, - полагаюсь на ваш опыт! Но у меня его нет, и я брожу в потемках.

- А ну-ка, садитесь, лейтенант, - велел Градов, продолжая шагать по кабинету. - В следствии всякое доказательство рождается из факта, наблюдения, опыта. Это закон логики. Безусловно, со временем вы будете обладать профессиональным опытом. Но мой долг предупредить вас: факты бывают коварны. Иногда внутреннее убеждение протестует против, казалось бы, очевидного факта. В таком случае надо еще и еще раз проверять и проверять. Как в науке, где не всегда «голый» общеизвестный факт приводит к истине. В самом деле, лейтенант, в следствии мы должны установить причину преступления, правильно объяснить действия, скажем, подозреваемой Иркутовой, свидетельницы Былинской, пострадавшей женщины. Но объяснить, не только придерживаясь той или иной статьи Уголовного кодекса, а смотря на все глазами исследователя и человека, долг которого - оберегать советское общество. Понятно?

- Понятно, товарищ майор. Но ведь улики против Иркутовой очень убедительны!

- Конечно, косвенные улики против Иркутовой серьезные. Если принять во внимание ее характер, прежний наезд на человека, отсутствие всякого алиби, то улики,

честно говоря, прямо неотвратимые! На вашем месте я тоже был бы в недоумении. - Майор заложил руки за спину. - Помню, когда я начал работать в Уголовном розыске, то все пытался действовать по формуле, которую приписывают Цицерону: кто, что, когда, где, зачем, с помощью кого, каким образом.

- Погодите, товарищ майор, - попросил Мозарин и, вынув блокнот, стал быстро записывать формулу.

- Тогда уж добавьте к первому вопросу этой семичленной формулы еще один, который необходимо задавать себе во время расследования преступления: qui pro dest ? - кому выгодно или полезно? Кстати, запомните, что в двести седьмой статье нашего Уголовно-процессуального кодекса говорится, что обвинительное заключение можно писать, приблизительно придерживаясь ответов на эти вопросы и вдобавок еще указывая статью Уголовного кодекса, по которой привлекается обвиняемый.

- Спасибо, товарищ майор! Я записал.

- И вот, действуя только по этой формуле, я стал попадать впросак… Что за черт! Все как будто правильно, а толку не получается. Тогда мой учитель - полковник Аниканов - и сказал мне то, что я вам минуту назад говорил: эта формула годится только для установления фактов, а для правильной оценки их нужно коммунистическое мировоззрение и внутреннее убеждение. А я не убежден в виновности Иркутовой. Нет, не убежден!

- Но вы же сами заявили, что улики против нее почти неотвратимы?

- Да, лейтенант. А вы думали над тем, что такое улики?

- Думал, применительно к розыску машин.

- А тут встает вопрос об уликах против человека. Я, пожалуй, прочту вам, что по этому поводу писал замечательный русский дореволюционный судебный деятель Анатолий Федорович Кони. - Градов подошел к книжному шкафу, взял второй том книги Кони «На жизненном пути». - Ну вот, - сказал он, перелистав страницы и найдя нужное место, - слушайте! «Улики - это обстоятельства, которые лишь в известной совокупности, связанные между собой цепью умозаключений и логикой фактов, могут составить доказательство. Эго отдельные кусочки, разноцветные камешки, не имеющие ни ценности, ни значения, и только в руках опытного, добросовестного мастера, связанные крепким цементом мышления, образуют более или менее цельную картину. Таким образом, для пользования косвенными уликами необходимо употреблять более сложный метод, необходимо в каждом отдельном случае устанавливать надлежащие между ними соотношения».

Майор закрыл книгу, поставил ее на место.

- И вот, - продолжал он, - я перебираю неотвратимые улики против Иркутовой. При этом не забываю, что она учится в Театральном институте, а стало быть, обладает фантазией, умеет до известной степени перевоплощаться. Но я спрашиваю себя: могла ли такая девушка, задавив человека, удрать и немедленно, как по нотам, разыграть угон собственной машины? И отвечаю по совести: нет, не могла! Да она была бы так потрясена, что ей и в голову не пришло бы сразу замести следы. Вспомните, как она подбежала к перепуганной девочке. Нет, угнать машину мог только опытный, хладнокровный человек.

- Хорошо, товарищ майор, - сказал Мозарин. - Но, в общем, мы ведь имеем дело с довольно заурядным происшествием - наездом. Оно лишь осложнено инсценировкой угона машины.

- Нет, лейтенант! До сих пор мы подходили к этому делу как к обычному преступлению, потому что оно похоже на сотни подобных ему. А теперь возникает новый вопрос: чем же это преступление непохоже на другие? Отвечаю: тормоза, сигналы, фары машины были вполне исправны. Но в тот момент, когда автомобиль мчался прямо на женщину, фары не светили, сигналы молчали, тормоза не были применены. На что это указывает? На то, что преступление необычное, из ряда вон выходящее, и к нему так и следует подходить.

- Но, товарищ майор, если Иркутова невиновна, то кто же виновен? - спросил Мозарин.

- На этот вопрос мы и должны ответить! - воскликнул Градов. - Мы, советские разведчики по уголовным делам, обязаны не только найти виновных, но и снять обвинение с подозреваемого, если он невиновен. Это очень сложный случай, лейтенант. Начнем розыски с противоположного конца!

- Может быть, с доктора?

- Нет, пока оставим Иркутовых в стороне.

Градов поднял телефонную трубку, соединился с клиникой, спросил у дежурного врача, как чувствует себя неизвестная женщина, доктор ответил, что она все еще без сознания, но есть надежда…

- Да! - сказал майор, кладя трубку на место. - Пока она не придет в сознание, мы будем топтаться на месте. Хотя… - нажав кнопку настольного звонка, он приказал вошедшей секретарше вызвать Корневу.

Надя принесла «приказ» и сказала, что с трудом выявленная строка состоит из ряда цифр и знаков, которые удалось расшифровать. Они означают: «Улица Пушкина, 670».

- Такого номера дома там нет, - заметил Мозарин.

- Думается, - сказала Корнева, - эту цифру надо понимать так: дом шесть, квартира семьдесят. Или дом шестьдесят семь.

- А квартира ноль? - ехидно спросил Мозарин. Надя прикусила губу, сердито покосилась на него и попросила у Градова разрешения уйти. Майор утвердительно кивнул головой.

- Зачем вы подтруниваете над научной сотрудницей? - упрекнул Градов лейтенанта. - Ну, малость ошиблась девушка. Я все-таки думаю, что лучше, если мы, работники милиции, будем отличаться излишней вежливостью и чуткостью, чем наоборот. А вы - офицер, да еще фронтовик. Прошу помнить об этом…

- Есть. Разрешите сказать!

- Говорите.

- Вот вы вспомнили, что я, как и вы, фронтовик. А ведь тут есть люди, которые об этом забывают, хотя сами всю войну сидели в тылу.

- Да, сидели, лейтенант, и помногу раз просились на фронт. А им, как, скажем, мне, долгое время настойчиво приказывали оставаться на месте. Но вы очень скоро убедитесь на себе, что наша работа даже в мирное время - фронт!

Майор подошел к книжному шкафу, достал путеводитель по Москве. Он раскрыл книгу на описании улицы Пушкина. Подойдя к большой настольной карте столицы, Градов мысленно прошелся по правой, потом по левой стороне улицы. Нет! Здесь номера домов кончались, далеко не доходя до сотни. А не относится ли этот номер к магазину или столовой? Майор стал внимательно читать путеводитель.

- Ага! Пожалуйте сюда, лейтенант! - воскликнул он и обвел карандашом абзац. - Ясно? - спросил он, когда Мозарин прочел очерченные строки.

- Ясно, товарищ майор!

 

9

К вечеру Мозарин доложил, что лежащая в клинике женщина - учительница 670-й школы Вера Петровна Некрасова. Лейтенант привел с собой директора школы и любимого ученика Некрасовой - Леню Ильина.

Высокая седая женщина в светлом платье опустилась в кресло против Градова. Серые глаза с тревогой взглянули на него. Положив на стол худощавые руки, она с волнением спросила:

- Вера Петровна будет жить?

- Врачи надеются, что да, - ответил майор.

- Педагоги и ученики очень любят Веру Петровну. Она опытная учительница и чудесный человек!…

- Давно она у вас работает?

- До войны работала шесть лет. После возвращения в Москву - третий год.

- У нее есть родные?

- Были… Когда-то… Фашисты загнали ее семью с другими жителями села в сарай, облили стены керосином и подожгли.

- А где же в это время была Вера Петровна?

- Она пятнадцатого июня сорок первого года поехала на Украину, погостить к родителям, да так и осталась там. Ее отец был председателем колхоза. Вера Петровна ушла в партизанский отряд. Во время боя ее, раненую, захватили в плен. До сорок пятого года она просидела в концентрационном лагере.

- Откуда это вам известно?

- Она сама рассказывала. У нее имеются документы.

- Почему же вы не побеспокоились о том, что она так долго не появляется в школе?

- Теперь ведь каникулы… К тому же она собиралась уехать в деревню и вернуться только к началу школьных занятий. Я была рада за нее. Она все время лечится у гомеопата, сидит на диете. Она очень переутомилась, а тут еще под трамвай чуть не угодила. А еще раньше - вот не везет человеку! - над ее головой сорвалась малярная люлька. Оба случая очень странные. Я и пришла, собственно, для того чтобы об этом заявить.

- В каком смысле странные?

- Вы, пожалуйста, спросите об этом у Лени. Он лучше расскажет.

- А когда произошли эти случаи?

- Приблизительно за неделю до того, как она собралась ехать в деревню.

- Как вела себя Вера Петровна в эти дни?

- Она нервничала. Очень нервничала. Потом она плохо видит. Вообще, как стемнеет, всегда сидела дома, не выходила на улицу одна. Ребята провожали ее и в школу и домой.

- И Леня?

- Очень часто. Я редко наблюдала такую дружбу между педагогом и учеником.

Мозарин позвал в кабинет Леню Ильина. Школьник подошел к Градову, поздоровался за руку. Взгляд у него был строгий, волосы старательно приглажены, ботинки начищены.

Градов с улыбкой поглядел на школьника.

- Ты в каком классе учишься?

- В пятом.

- Отличник?

- Нет. У меня по некоторым предметам четверки, троек нет, а по русскому иду впереди всех.

- А ты учил басню Крылова про синицу?

- Учил. Это когда я еще маленький был.

- Как это там у Крылова: «Промолвить к речи здесь годится…»

- Помню:

Промолвить к речи здесь годится.

Но ничьего не трогая лица,

Что делом, не сведя конца,

Не надобно хвалиться.

Школьник густо покраснел.

- Я не хвалюсь! - воскликнул он. - У меня по русскому все пятерки. Вера Петровна сказала: если постараюсь, буду у нее самым лучшим учеником.

- Ну если Вера Петровна сказала, верю. Ты часто с ней разговаривал?

- Каждый день. А после уроков я ее домой провожал. И теперь, летом, прибегал. Как вернулся из пионерлагеря пятнадцатого июля, так сразу к ней пришел.

- Когда ты провожал ее в последний раз?

- Двадцать шестого июля. Но я еще собирался проводить ее на вокзал. Веру Петровну одну нельзя пускать. С ней всякие истории приключаются.

- Какие же это истории?

И мальчик рассказал, как однажды в сумерках к подъезду ремонтирующейся школы подкатил шеститонный грузовик с углем. Люк подвала выходил на улицу неподалеку от подъезда. Все ребята, игравшие во дворе в футбол, стали помогать шоферу и дворнику сбрасывать уголь в люк. Даже подрались из-за лопат, а Вера Петровна подошла и прикрикнула на них. Вдруг послышался шум. И ребята увидели, как быстро скользит с крыши трос, на котором висела малярная люлька. Школьники закричали: тяжелая люлька падала прямо на учительницу. Она едва успела отскочить.

Спустя дня три Леня провожал Веру Петровну домой. Дело было днем. Они собирались переходить улицу. По ней мчались автомобили, трамвай, автобусы. Несмотря на возражения мальчика, учительница взяла его за руку и повела. Увидев приближающийся трамвай, она остановилась, чтобы пропустить его. В эту секунду какой-то человек, перебегая через рельсы, гак толкнул Веру Петровну, что она упала на трамвайный путь. Леня тоже покатился на камни. Трамвай остановился в двух шагах от Веры Петровны.

- Ты видел лицо человека, который толкнул твою учительницу? - спросил Градов.

- Мельком видел.

- А не заметил, как он был одет?

 

- Шляпу заметил и пальто.

- Ну а перед тем, как люлька сорвалась, к лебедке никто не подходил?

- Мы стояли к лебедке спиной.

- Вера Петровна не говорила, - обратился Градов к директору, - что с ней бывали еще какие-нибудь случаи?

- Нет, - ответила женщина.

В кабинет вошла Корнева и положила на стол анализ окурков. Она хотела уйти, но майор остановил ее.

- Вот, Леня, познакомься. Эта девушка - наш следопыт.

Школьник недоверчиво посмотрел на Корневу.

- Правда? - спросил он.

- Правда! - ответила Надя.

- Вот послушай-ка, какая это удивительная тетенька! - сказал Градов. - Если, например, по дорожке сада пройдет несколько человек, ей потом стоит только посмотреть на следы, и она скажет, кто тут прошел: ребенок, женщина или мужчина, молодой или старик, высокий или низкий, с тяжелым грузом или налегке, спешил или с ленцой гулял. По характеру следов узнает моряка, грузчика, кавалериста.

- Ух ты! - с восторгом произнес Леня. - Она прямо может показать: вот этот прошел?

- Конечно, может. Скажем, мимо дачи проходили ребята. Один из них отстал, перелез через забор, попросил воды, потом догнал товарищей. Корнева посмотрит следы на заборе, изучит их и точно укажет на того, кто пил воду.

- И на асфальте угадает следы?

- Ну нет! На асфальте, в городе это трудновато. Но в таком случае у нас есть помощники - служебно-розыскные собаки.

- Это интереснее, чем в книжках! - воскликнул школьник. - А я смогу когда-нибудь стать таким следопытом?

- Вот окончишь школу - приходи к нам, а тогда посмотрим.

У Лени вытянулось лицо, он умоляющими глазами посмотрел на Надю.

- Виктор Владимирович, - сказала она, - если школа не будет возражать, я и теперь берусь его научить читать следы собак, лошадей, коров, велосипедов, автомобилей…

- Ой, можно? - спросил мальчик директора школы. Та кивнула головой. Леня бросился к Наде и спросил, когда к ней можно прийти.

Проводив посетителей, Градов протянул листок с анализом окурков Мозарину.

- Вы знаете по делу номер триста шесть столько же, сколько и я. Ваше мнение?

- Товарищ майор, я не уверен в том, что Иркутова невиновна. И еще не знаю, какое участие принимал во всем этот доктор.

- Читайте, читайте! Анализ окурков показывает, что папиросы курили разные люди. Впрочем, это и так ясно: настоящий курильщик редко меняет марку папирос.

- Раз один окурок лежал в воде, анализ неточен.

- Ладно, ладно… А что вы думаете о пострадавшей учительнице Некрасовой?

- Если она кого-нибудь боялась, почему никуда об этом не заявляла? Во всяком случае, как говорил мой батька: «Темна вода во облацех воздушных, а наипаче в Евиной душе».

 

10

Врачи наконец разрешили посетить Некрасову. Через десять минут оба офицера уже ехали в больницу.

Вдоль тротуаров бежали ручьи, по которым, подпрыгивая, неслись бумажные кораблики. Мальчишки с криком бежали за ними. На желобах высоких домов в голубоватой дымке испарений сидели пепельные голуби.

Градов и Мозарин вошли в палату. Голова и лицо Некрасовой были наглухо забинтованы. Только глаза лихорадочно блестели в прорезях бинтов.

Врач предупредил офицеров:

- Прошу вас, товарищи, не утомляйте больную. У нее сегодня уже были гости - директор школы с двумя учениками.

Майор подсел поближе к учительнице, чтобы видеть выражение ее глаз. Ему было тяжело смотреть на эту изувеченную женщину, но даже ее немые ответы могли многое дать следствию.

- Мы рады, Вера Петровна, что вам лучше, - начал он. - Нам рассказали всю вашу историю. Мне кажется, вас кто-то преследует? - Видя, что Некрасова опустила ресницы, он спросил: - Кто же это? Мужчина? - Некрасова открыла глаза и пристально на него посмотрела. - Женщина?

Некрасова, снова утверждая, опустила ресницы. Но на вопрос, известна ли ей фамилия этой женщины или ее адрес, Некрасова не ответила. Только одно удалось узнать майору: учительница видела эту женщину в Москве.

- Благодарю вас, Вера Петровна, - сказал он. - Поправляйтесь! Вас любят, вас ждут - и Леня Ильин, и другие. До свиданья!

По просьбе Градова дежурный врач повел офицеров к раненому регулировщику. Увидев входящих офицеров, он хотел приподняться, но Градов жестом остановил его. Майор спросил, не разглядел ли милиционер шофера, который управлял автомобилем доктора? Регулировщик ответил, что успел заметить только оголенные по локоть руки и белые рукава, - очевидно, машину вела женщина в белом платье. Этот ответ не удовлетворил майора - ведь и мужчины летом закатывают рукава по локоть.

Выйдя из больницы, Мозарин заметил:

- Жаль, что вы, товарищ майор, не спросили у Некрасовой об этом «приказе».

- Бессмысленно просить ее расшифровать записку, пока она не в состоянии говорить, - ответил майор. - Да и не стоит ей сейчас открывать, что «приказ» в наших руках. Прежде всего нам самим надо кое-что прояснить. Очень странный «приказ»!… Команда на совершение серьезной диверсии почему-то дана открытым текстом. Ведь записка не зашифрована, написана без применения какого-либо кода, вот что удивляет! Обычно такие документики выглядят по форме записками самого невинного содержания. Расшифровка их, определение системы и типа кода дают следствию в руки кое-какие ниточки… А здесь - непонятное легкомыслие предполагаемых диверсантов. По существу никакой конспирации. Странно, что и работники государственной безопасности пока не торопятся с этим «приказом»… - Градов помолчал и добавил: - А вы, лейтенант, побывайте на квартире Некрасовой. Пожалуй, это надо было сделать раньше.

Некрасова жила в трехкомнатной квартире: две занимал инженер Федоров с женой и детьми, а третью, меньшую, - учительница.

Соседка Веры Петровны объяснила, что Некрасова живет в этой квартире два с лишним года, уходит рано, приходит из школы поздно. А в свободные дни сидит дома. Она неразговорчива, вероятно сказывается долгое пребывание в фашистском концентрационном лагере.

Заходят к ней главным образом ученики, чаще всего Леня Ильин. Изредка добиваются беседы с ней родители школьников, но она предпочитает разговаривать с ними в учительской.

Получив ключи от комнаты Некрасовой, Мозарин пригласил двух понятых и вошел в небольшую светлую комнатку. На стенах темнели несколько рамочек с фотографиями учеников, снятых со своей учительницей.

Письменный столик, три стула, маленький гардероб, этажерка с книгами и железная, застланная шерстяным одеялом кровать - вот и вся обстановка. Лейтенант тщательно перебрал все в ящиках письменного стола, но ничего, кроме ученических тетрадей, записок родителей да старых бальников не обнаружил. Он вынимал книгу за книгой, перелистывал страницу за страницей, встряхивал, но ни в учебниках, ни в томах художественной литературы тоже ничего не нашлось. Он перебрал все в шкафу, вытащил из-под кровати чемодан - и все с тем же результатом: ничего интересного для следствия!

После трехчасовой утомительной работы лейтенант составил протокол, дал его подписать понятым, поблагодарил их и запер комнату.

Градов решил посоветоваться со своим начальником - комиссаром Турбаевым. Седой, приземистый, добродушный уралец благодаря своей угловатой фигуре, медленным движениям и некоторой мешковатости казался неторопливым увальнем, у которого душа нараспашку. Но когда сообщали о каком-нибудь преступлении или когда оперативные сотрудники, по его выражению, «волынили» с розыском преступников, куда пропадали его добродушие и мешковатость! В одно мгновение он превращался в решительного, волевого командира, указания которого поднимали иной раз сотню оперативных работников, непреложно и непоколебимо идущих по следам нарушителей закона.

В том городе, где до назначения в столицу работал Турбаев, преступники, как местные, так и «гастролеры», боялись его и предпочитали объезжать опекаемую им территорию. Еще до Отечественной войны в газетах промелькнуло сообщение о том, как он задержал несколько отпетых бандитов, засевших в каменном особняке. На двери особняка люди Турбаева наложили стальные щиты, и в окна, чтоб избежать напрасного пролития крови, пожарные во время сильного мороза направили из брандспойтов могучие струи воды. Через двадцать минут преступники один за другим стали выпрыгивать со второго этажа и сдались «на милость победителя».

Комиссар редко терял хладнокровие, и его спокойный голос действовал на сотрудников куда убедительнее, чем сердитый окрик иного горячего начальника.

Когда оперативные работники начинали сомневаться в себе, наталкивались на особые сложности, они, не стесняясь, шли за советом к комиссару. Опираясь на свой богатый опыт, он уверенно, но по-товарищески приходил им на помощь.

- Интересное дело! - сказал Турбаев, выслушав Градова. - Инсценировано все очень хитро. И, что там ни говорите, вас сбили со следов, запутали. - Он взял деревянное пресс-папье, поставил его на ручку, крутнул. И оно завертелось по столу, как волчок. - Конечно, преступному шоферу повезло. Дождь… Пострадавшая упала… Прогон машины по колючей проволоке хорошо задуман и еще лучше выполнен. Человек не растерялся, сразу нашелся: уверенно угнал машину за сокольническую рощу, а потом превратился в «невидимку». Да, дорогой майор, этот тип - опасный экземпляр. Согласен с вами - чувствуется опытная преступная рука. И он не должен больше разгуливать на свободе. Вы поняли меня?

- Да, товарищ комиссар, - ответил Градов. - Спасибо. Вы подтвердили мои мысли, улики - уликами, но…

- А как работает у вас лейтенант Мозарин?

- Ничего. Неопытен еще, но со смекалкой и огонек есть.

- Может быть, возьмете себе в помощь еще кого-нибудь?

- Нет, не стоит. Парень с самолюбием, зачем его обижать?…

Следующим утром в ленинском уголке собрались все милиционеры, которые дежурили двадцать восьмого июля после двадцати двух часов в районе Сокольнического парка.

- В двадцать два ноль пять автомобиль номер восемьдесят два - тридцать пять был на улице Горького, - рассказывал майор милиционерам. - Минут через двадцать он уже мчался вдоль ограды Сокольнической рощи. Может быть, человек сразу оставил машину, заведя ее на место пожарища. А может быть, он дожидался прекращения ливня и после этого ушел? Так или иначе, дело было в районе ваших постов. Кто-нибудь из вас видел этого водителя, как вы сейчас видите меня? Вот, прошу вас, товарищи, постарайтесь припомнить тот вечер.

Милиционеры молчали. Потом один, во втором ряду, поднялся с места.

- Разрешите, товарищ майор! Было это в двадцать три с минутами. Шел гражданин, с виду выпивший. Смотрю, у него полы пиджака здорово оттопыриваются. Я шагнул ему навстречу, а он - бежать! Ну догнал, посмотрел. Автомобильные приборы. «Где взял?» - «В мастерской, из починки только что». - «Какая, говорю, теперь мастерская, в одиннадцать вечера? Говори адрес!» Ну признался он, что украл автомобильные приборы. Я отвел его в отделение.

- Спасибо, товарищ! - сказал Градов.

- Удивила меня одна гражданочка, товарищ майор, - начал широкоскулый усатый сержант Попов, вставая и посмеиваясь. - Случилось это, когда дождь уже перестал. Контролерша проверяла в автобусе билеты у пассажиров. У одной гражданки билета не оказалось. Дескать, крупные деньги, кондуктор не менял! Ну контролерша, известное дело, штраф! А гражданка вылезла, не хочет платить, да и ходу от контролерши. Та догнала ее, тащит ко мне. Объясняю: «Вы нарушили постановление Моссовета. С вас штраф». Она раскрывает сумочку, дает сотню. А у меня сдачи и полсотни не наберется. Предлагаю пройти до почтового отделения, там разменяют. Она говорит: «Некогда! Давайте сколько есть, остальные себе оставьте!» Ну, тут я пристыдил ее, подвел к фонарю, документ потребовал. Конечно, народ набежал. Смотрю - дает мне шоферские права. Все в порядке. Хочу вернуть, а женщина, пока я права смотрел, сквозь народ пробилась и на автобус вскочила. Я дал свисток, да шофер не расслышал. С чего она так, непонятно! Я доложил об этом командиру отряда. Права и девяносто рублей сдачи утром в пакете отправили с мотоциклистом.

- А какая она из себя, эта женщина? - спросил Градов.

- Молодая, - ответил Попов, - в белом платье, рукава короткие. Вся промокшая.

- Не заметили, какие у нее туфли?

- Белые.

- А на чье имя были шоферские права?

- Сейчас скажу, - проговорил сержант и, достав записную книжку, перелистал ее. - На имя шофера-любителя Людмилы Павловны Иркутовой. Ермолаевский, дом номер семнадцать-Б, квартира шестьдесят семь.

 

11

Утро - великолепное, лучистое, ветреное - шумело и звенело на улицах столицы. Высоко над городом, блестя на солнце, плыл серебристый самолет. По асфальту маршировали молодые, загорелые, стройные солдаты, впереди них, сверкая серебряными трубами, шагал оркестр. И воины, и музыканты, и молодцеватая выправка, и знакомый марш - все это взволновало Мозарина. Сам того не замечая, он зашагал в ногу с пехотинцами.

Лишь только лейтенант пришел на службу и уселся за стол, как позвонил Грунин. Экономист извинился, что не сделал этого раньше: номер телефона затерялся в бумагах, теперь нашелся. Мозарин попросил его заехать в ОРУД.

- Мне пришлось сократить свое пребывание в столице, - объяснил Грунин. - Завтра вечером уезжаю в Новосибирск. А сегодня буду заканчивать свои дела. Занят по горло до позднего вечера.

- Гражданин Грунин, мы нашли шофера, которого вы видели, - объяснил Мозарин, - и хотим, чтобы вы опознали его!

- Да ну? - удивился экономист. - Что же это за женщина: видела, что сбила старуху, и даже не остановилась? Наверное, какая-нибудь ведьма?

- Нет, представьте себе, девушка. И даже с артистической жилкой.

- Да что вы говорите? Нормальная?

- Думаю, что да, - ответил офицер и рассмеялся. - Так как же все-таки: заедете к нам?

- Товарищ Мозарин! Весь день буду бегать по учреждениям, утром уезжаю - ни минуты свободной не найдется. Вы уж извините меня, но раньше чем в…

Внезапно трубка захрипела, потом послышались длинные гудки. И Мозарин понял, что их разъединили. Он несколько раз подул в трубку, потом опустил ее на рычаг и стал дожидаться нового звонка экономиста. Но тот не звонил.

Секретарша Градова предупредила лейтенанта, что в Управление едут Иркутовы, и майор приказал вызвать сержанта Попова.

Доктор вошел к Градову один, без Людмилы. По его лицу было видно, что он чем-то сильно расстроен.

- Старость не радость, майор, - сказал Иркутов, закуривая папиросу. - Не поспал ночь, и все колесики расшатались.

- Старость - понятие условное, - возразил Градов. - Вам, как врачу, это должно быть известно лучше меня.

- Конечно, - вздохнул Иркутов, - но ведь все же нам «не по восемнадцатому годочку». Кстати, о молодежи… Разрешите поговорить о дочери. Вчера она мне все откровенно рассказала. Я очень много думал над этим. Вряд ли вы стали бы, не имея на то основания, допрашивать ее. Но она могла вам и не сказать всего. Поэтому я на правах отца учинил ей форменный допрос и вот теперь заявляю: она невиновна в том, в чем вы ее подозреваете!

- Я рад, что вы желаете нам помочь. И мы обещаем разобраться в этом деле со всей тщательностью. Но как отнесется ко всему этому Людмила Павловна?

- О, Людмила?! - воскликнул Иркутов. - Я сейчас позову ее! - Он вскочил.

- Не беспокойтесь! - Градов позвонил секретарше и приказал пригласить девушку.

Людмила вошла, молча кивнула майору. Он подвинул второе кресло к столу. Она села, взглянула на отца и Градова, пытаясь по их лицам угадать, к чему свелась их беседа. Потом опустила ресницы и тихо сказала:

- Я хотела успокоить отца, майор, но думаю, что пока вы не закончите следствия, ничего не изменится…

- Нет, многое изменилось бы, Людмила Павловна, если бы вы ничего от нас не скрывали.

- А что я скрыла, майор?

- Вам привезли шоферские права?

- Да!

- И, кроме них, ничего?

- Я получила еще квитанцию об уплате какого-то штрафа.

- Почему вы об этом мне не рассказали?

- Зачем же мне говорить? Вы об этом сами знаете.

- За что вы уплатили штраф двадцать восьмого июля?

- Я не платила.

- Но в том же конверте было еще девяносто рублей. Очевидно, вы дали сто рублей и вам прислали сдачи?

- Девяносто рублей было, но ста рублей я никому не давала!

- Куда же вы дели девяносто рублей?

- Я переслала все, кроме моих шоферских прав, обратно.

- Вы носите права в кармане?

- Только теперь, а до того, как угнали машину, я клала их в ящичек водительской кабины.

- Сейчас я попрошу сюда милиционера, который вас штрафовал двадцать восьмого числа. Я уверен, что вы его узнаете!

В кабинет вошли Мозарин и Попов. Девушка сказала, что видит сержанта первый раз в жизни. Внимательно посмотрев на Людмилу, бывалый сержант милиции уверенно объявил, что он штрафовал не эту девушку. Градов поблагодарил Иркутовых, попрощался с ними. Когда отец и дочь вышли из кабинета, майор выяснил у сержанта, что оштрафованная женщина старше Людмилы, подмалевана, пониже ростом, но главное - и голос и манера говорить совсем другие.

- Товарищ майор, - вмешался Мозарин, - идя к вам, я беседовал с сержантом. Он ведь задержал женщину посредине мостовой, было темно, и он не мог разглядеть ее хорошенько. А когда подвел ее к фонарю, все внимание обратил на ее документы. Эта Иркутова очень умная девица. Может, она нарочно изменила манеру разговаривать. Ведь на актрису учится…

- Что же вы предлагаете? - спросил Градов.

- Я хочу показать Иркутову свидетелю Грунину.

 

12

На следующий день Мозарин позвонил в Министерство строительных материалов. Ему объяснили, что Петр Иванович Грунин ночевал в общежитии для командированных только одну ночь после приезда в Москву, а где сейчас живет - неизвестно. Лейтенант решил, что произошла обычная история: экономист просто не захотел тратить время на свидетельские показания в милиции. Сгоряча пообещал, а потом увильнул. Звонил же по телефону просто «для очищения совести». Но, может быть, действительно он сегодня вечером укатит в Новосибирск?

Мозарин поехал на Ярославский и Казанский вокзалы, дважды обошел вагоны скорых поездов, отправляющихся, в Новосибирск или следующих через этот город, но Грунина не встретил.

Не улетел ли Грунин утром на самолете? Лейтенант позвонил в Новосибирский строительный трест. Заместитель начальника, узнав, что звонят из московской милиции, сказал:

- Мы знаем-знаем о беде, случившейся с Петром Ивановичем Груниным. Деньги ему высланы телеграфом и продлили командировку до двадцатых чисел августа: пусть закончит все дела в Москве.

- О какой беде вы говорите? - удивился лейтенант.

- Как, разве вы об этом не знаете? - в свою очередь, удивился зам. начальника треста. - У него ведь украли паспорт и все деньги. Я думал, вы по этому поводу звоните.

Мозарин положил трубку. «Вот, значит, почему Грунин не звонил, не являлся, - подумал лейтенант. - Однако странно, что он об этом не заявил нам, не попросил помощи…»

Узнав об этом разговоре, майор Градов посоветовал лейтенанту составить описание внешности и особых примет экономиста. Комиссар прикажет разыскать его по «словесному портрету». Кроме того, надо проверить однофамильцев в Москве и Подмосковье. Может, он остановился у родственников.

В Москве и подмосковных дачных поселках у различных Груниных оказалось три непрописанных приезжих гостя, но только они не приехали из Новосибирска и не были Петрами Ивановичами.

Мозарин снова позвонил в министерство и, к огорчению своему, узнал, что Грунин загрипповал и уже дня два отлеживается где-то у родни, а в министерство так и не заходил.

Круг замкнулся. Лейтенант уже отчаялся найти столь нужного ему свидетеля, как вдруг пришло сообщение, что в Томилине на даче артиста Миронова появился неизвестный, по приметам схожий с разыскиваемым: средних лет, тонкие усики, ярко-красный портфель, зеленая шляпа. Он был замечен дежурным милиционером по станции Томилино и прослежен агентом Уголовного розыска до дачи Миронова на Школьной улице, против здания школы.

Уже сгустились сумерки, но офицер решил сейчас же отправиться на дачу Миронова. Градов предложил вызвать для него мотоцикл с коляской и водителем. Лейтенант отмахнулся.

- Зачем ждать да зря гонять человека. Я на своем мотоцикле поеду.

Мозарин примчался в Томилино в девятом часу. Вечер был светлый. Справа в густой синеве возникло здание школы, издали напоминающее гипсовый игрушечный домик, освещенный изнутри свечой. Сквозь прозрачную листву в березовом парке, как жар-птицы, еще светили электрические фонари. А вверху, над парком, в темно-голубом небе, словно на трепещущих серебряных нитях, висели августовские яркие звезды. Мозарин почему-то вспомнил о Наде Корневой и вздохнул.

Офицер завернул к изгороди дачи Миронова, затормозил мотоцикл и увидел, как с террасы сбегает ему навстречу молодой человек в военной гимнастерке без погон, бриджах и сапогах.

- Скажите, не тут ли временно живет Петр Иванович Грунин? - спросил лейтенант.

- Да, он гостит здесь, - ответил тот, - но я сам на положении его гостя. Подождите, Грунин побежал на станцию - в ларек и к автомату, скоро вернется. - Он сошел с террасы к калитке и, вглядываясь при свете фонаря в лицо офицера, спросил: - Если не ошибаюсь, лейтенант Мозарин?

- А вы откуда меня знаете?

- Забыли? Прошлой осенью вы штрафовали меня за быструю езду на Арбатской площади.

- Возможно! - ответил офицер. - Вы к Мироновым приехали?

- Честно говоря, к Грунину. Мне очень нужно с ним поговорить, товарищ лейтенант. Случайно узнал, что Грунин был свидетелем происшествия на улице Горького. Хочу с ним потолковать, а завтра собирался вам звонить, просить о встрече на полчасика во внеслужебное время. Но видите, какое удачное совпадение: вы сами сюда приехали!

Мозарин удивлялся все больше и больше.

- Но позвольте спросить сначала, кто вы? - поинтересовался офицер.

- Пожалуйста, вот мои документы. - Молодой человек вынул из кармана гимнастерки паспорт, орденскую книжку и протянул лейтенанту. - Я инженер Башлыков, - добавил он.

Мозарин внимательно просмотрел документы и вернул их инженеру.

- Слушаю вас, гражданин Башлыков.

- Здесь не совсем удобно - дачники ходят. На всякий пожарный случай введите сюда вашу машину. - И он раскрыл одну створку деревянных ворот.

Что-то заставило лейтенанта насторожиться. По привычке незаметно отстегнув крышку кобуры, он повел мотоцикл по дорожке. Поставил его возле скамейки и поднялся с молодым человеком на террасу.

Толкаясь в туго натянутый шелк, ночные бабочки кружились под красным абажуром настольной лампы. Вся терраса была застеклена разноцветными ромбиками, которые поблескивали, многократно повторяя в себе свет лампы. Эти ромбики напомнили Мозарину те далекие времена, когда он, еще будучи ребенком, находил во дворе цветное стеклышко и смотрел сквозь него одним глазом, дивясь, как волшебно выглядят самые обыденные вещи.

Вся меблировка террасы состояла из обеденного стола, покрытого синей клеенкой, небольшого круглого столика с лампой, двух плетеных кресел, такого же дивана и высокого выбеленного шкафа в правом углу. На полу валялась целлулоидная куколка с оторванной ногой и жестяной совочек с деревянной ручкой.

- Прошу вас, садитесь на председательское место, - сказал инженер. Сам он опустился на одно из плетеных кресел, снял фуражку и положил ее на столик возле раковины.

Мозарин отодвинул другое кресло, поставил таким образом, чтобы свет не падал на него, и сел.

- Я буду краток, - после небольшой паузы начал инженер. - Еще во время войны, после госпиталя, я встретил Люду Иркутову. Она только-только окончила десятилетку. Мы полюбили друг друга. Два года я писал ей с фронта, она мне отвечала. И вот наконец мы снова встретились. Мы решили с осени жить вместе. Понимаете, как я был счастлив?

Башлыков протянул руку к лампе, приподнял абажур - и на террасе стало светлее.

- Но случилось несчастье, - продолжал он. - Недавно Люда собралась заехать за мной. Мы хотели прокатиться в Сокольники. Туда мы часто ездили к моей матери. Это возле Сокольнического парка. Люда запоздала, ехала быстро, было часов десять вечера, на небе - тучи, темно! На улице Горького она задавила женщину.

- Это она сама вам сказала? - спросил лейтенант, с изумлением слушая Башлыкова.

- Сама. Ведь она примчалась прямо ко мне. Мы поехали вдоль Сокольнической рощи, я знаю там каждый уголок. Вместе мы изобразили угон машины. Ведь кто угнал, тот и задавил. - Вынув коробку «Дуката», Башлыков закурил. - Ах, Люда, милая Люда! Что мы с тобой наделали!…

- Значит, вы помогли Иркутовой запутать следы?

- Я помог любимой девушке избежать кары за нечаянный проступок. Девяносто из ста шоферов при таких обстоятельствах - ливень, темь, спешка - задавили бы эту женщину!

- Ну как сказать! И все равно это от ответственности не освобождает.

- Вот это и будет высшей несправедливостью! - воскликнул Башлыков. - Прошу вас, товарищ лейтенант, не трогайте Люду. Ведь будет погублена в самом начале прекрасная молодая жизнь!

- Вы просите, чтобы я покрыл преступление?!

- К чему такие громкие слова? Прекратите без шума следствие против Люды. Человечность проявите! А я не останусь в долгу.

- Предлагаете взятку? И свидетеля хотели тоже подкупить?

- Подарок! И притом от чистого сердца!

- Вы за это ответите! - воскликнул Мозарин, вскакивая.

- Ведь я же вам, как фронтовик фронтовику, всю душу выложил, товарищ лейтенант!

- Ответите, гражданин Башлыков, по закону. Пойдемте!

Дрожащей рукой инженер потянулся за фуражкой, но вдруг резким, четким движением выхватил из-под пепельницы пакетик, сжал его, и в лицо лейтенанта полетело облачко какого-то порошка. Мозарин прикрыл рукой глаза. Башлыков выключил лампу под красным абажуром. Тупой удар сзади обрушился на голову офицера, и он упал. Инженер втащил его с террасы в комнату, запер дверь. Потом, выйдя с черного хода, он прошел садом к крыльцу и отвел мотоцикл Мозарина в кусты. Вернувшись на дачу, он позвонил по телефону в Москву.

- Неожиданно сюда нагрянул наш знакомый дон Хозе, - тихо сказал Башлыков в трубку.

- Да что вы говорите?

- Представьте! Застал нас врасплох. Я пытался его заинтересовать. Не интересуется.

Обстановка испорчена, пики пас, дон Хозе отправился в Сочи. Возможно, я погорячился. Но внезапность… Что делать?

 

- Вызовите Людмилу! Пусть она у вас оставит визитную карточку, а потом тоже отправьте ее в Сочи. И чтобы ясно было, что она участвовала в проводах нашего дорогого дона Хозе!

- Смешно! - ответил Башлыков, по сам не улыбнулся.

Сразу же он позвонил в Вешняки Иркутовой и от имени лейтенанта Мозарина предложил ей приехать в Томилино для опознания человека, угнавшего их машину, и добавил: никому не говорить, куда едет! После этого он перерезал провода, сорвал со стены телефонный аппарат и спрятал его в кухонный стол за посуду…

Людмила Иркутова, горячая, самолюбивая девушка, очень страдала оттого, что ее заподозрили в преступлении. Ах, во всем виноват этот глупый случай со стариком сторожем в Вешняках, на которого она наехала! А ведь если разобраться как следует, сторож был сам виноват. Завидев на узкой дорожке прохожего, Людмила стала сигналить, притормозила машину. Ей показалось, что старик услышал ее. Она отпустила тормоза, но сторож, обойдя лужу, упрямо ступил на дорогу - точно сам под машину лез. Все же она успела резко повернуть автомобиль и задела сторожа крылом. Кто же мог догадаться, что старик заложил уши ватой и не слышал ни одного сигнала?

Ко всей истории, случившейся на улице Горького, Людмила не была причастна. И, однако, она сама это понимала - обстоятельства дела и улики были против нее. Ей страстно хотелось доказать всем, всем - и особенно Градову, - что она невиновна, успокоить отца и самой обрести душевное равновесие. Поэтому, когда позвонили из Уголовного розыска и предложили ей приехать в Томилино, она сразу согласилась, надеясь, что там, быть может, все разъяснится.

Она примчалась в Томилино в одиннадцатом часу вечера, разыскала дачу против школы. И сейчас же к ней подбежал Башлыков.

- Приветствую, Людмила Павловна! - воскликнул он. - Автомобиль придется поставить во дворе! - Подойдя к воротам, он широко распахнул их.

Девушка повела машину по крайней дорожке участка и остановила ее возле дачи.

- А где же товарищ Мозарин? - спросила она, выходя из автомобиля.

- Тут могут услыхать. Пройдемте в комнату. Я все объясню вам.

И он повел ее по саду, ловко заставляя ступать по росистой траве, по влажной земле. Потом раскрыл дверь черного хода, пропустил девушку вперед, видя, как на деревянных ступенях и на полу остаются следы ее мокрых, испачканных в глине туфель. Иркутова вошла в небольшую комнату.

- Пока все идет расчудесно, Людмила Павловна! - заявил Башлыков. - Мы почти поймали похитителя вашей машины и виновника происшествия на улице Горького. Товарищ Мозарин поехал в ту избушку, где этот негодяй скрывается. Лейтенант просил привезти туда и вас. Если вы не возражаете…

- Не понимаю, зачем я-то ему понадобилась?

- Но ведь преступник угнал не чью-нибудь, а вашу машину. Возможно, он выслеживал вас, знаком вам. Без вашего свидетельского показания никак не обойтись!

- Все-таки я хотела бы позвонить отцу. Он уже, вероятно, вернулся со своего преферанса. По дороге к вам мне надо было заглянуть к этим преферансистам, но я волновалась, забыла…

- Пожалуйста, - согласился Башлыков. - Мы поедем мимо почты. Там можно позвонить в Вешняки.

Людмила села за руль. Ей показалось странным, что Мозарин, человек вежливый, даже не написал ей записки, а передал приглашение через своего подчиненного. Она твердо решила посоветоваться с отцом, а потом ехать дальше.

Башлыков опустился на сиденье рядом с девушкой.

- Поезжайте налево. Там прямая дорога на почту, - пояснил он. - Одну секунду - я закрою за нами ворота…

 

13

В половине одиннадцатого обеспокоенный доктор Иркутов позвонил Градову. Возмущаясь, он спросил, почему Мозарин вызвал, на ночь глядя, его дочь в Томилино. Майор поинтересовался - кто звонил Людмиле из Уголовного розыска. Доктор этого не знал. Он лишь добавил, что девушку предупредили - дача в Томилино находится против школы.

- Вам это Людмила Павловна сообщила?

- Нет. По четвергам собирается компания у соседа - пулька, преферанс. Я ушел часов в пять, вернулся только что. Все рассказала мне сестра жены. Она иногда наезжает, контролирует, как мы с Людмилой хозяйничаем. Она случайно слышала разговор по телефону из соседней комнаты…

- Я все выясню, доктор! Прошу вас не беспокоиться!

Закончив говорить с Иркутовым, майор тотчас взялся за трубку внутреннего телефона и набрал номер комиссара Турбаева. Он попросил разрешения вызвать машину ЗИС-110. Через пять минут в автомобиль вместе с Градовым сели два оперативных сотрудника, проводник с собакой, и машина рванулась с места…

В Томилине их встретил сдержанный, чуть вкрадчивый шум наступившей ночи. Слегка покачиваясь, тихонько поскрипывали высокие сосны вдоль железнодорожного полотна. Словно бледно-желтый воздушный шар, плыла за машиной луна, то исчезая, то появляясь между вершинами сосен.

Градов с оперативными работниками осторожно направился к зданию школы. Напротив, на другой стороне улицы, темнела за деревьями интересующая их дача: в окнах света нет, тихо…

Вдали показались двое. Они медленно приближались, громко разговаривая, размахивая руками, иногда останавливаясь. Градов подождал, пока дачники не пройдут мимо, потом быстро нагнал их. На его вопрос о даче напротив толстяк в полосатой пижаме охотно ответил, что дача эта принадлежит оперному артисту Миронову. Недели две назад артист с семьей уехал в Крым, а на дачу часто приезжает какая-то старушка. Вероятно, она и сейчас там, потому что недавно на террасе был свет.

Майор показал дачникам свой документ и спросил: кто они, где живут, их фамилии? Толстяк в пижаме оказался членом правления дачного кооператива, а его спутник - ветеринаром. Градов попросил их быть понятыми. Те принялись было отнекиваться - мол, поздно, дома станут беспокоиться, но потом согласились.

Майор подошел к ограде дачи, осветил электрическим фонарем дорогу перед ней и сразу увидел следы автомобиля и мотоцикла.

Войдя за ограду, он проследил по траве и влажным дорожкам путь обеих машин, дошел до задних ворот дачного участка. Этот участок выходил на две улицы и имел двое ворот. Майор понял, что автомобиль Иркутовой въехал в главные, «парадные», ворота, а выехал через другие, на параллельную улицу. Но куда девался мотоцикл? Майор вернулся к тому месту, где стояла эта машина, и, светя фонарем, установил, по следам, что мотоцикл кто-то выкатил и повел. Через минуту вполне исправную машину нашли в кустах. Градов приказал одному из сотрудников сесть на мотоцикл и поехать по следам «Победы» Иркутовых.

С другим сотрудником и понятыми майор поднялся на террасу. Он включил свет. Где же Мозарин? Сотрудник дернул дверь в комнату, потом легко открыл ее с помощью отмычек и пропустил вперед майора. В первой же комнате на полу без сознания лежал лейтенант. Его вынесли на террасу, положили на диван. Толстяк в пижаме отправился за врачом, пояснив, что только сейчас видел, как местный доктор ужинал с семьей на террасе.

До прихода врача Градов внимательно осмотрел террасу. Возле круглого столика опрокинуты оба плетеных кресла, какой-то порошок рассыпан по полу, настежь распахнуты дверцы пустого, без полок, шкафа. На его нижней доске видны кусочки глины с приставшими к ним травинками, крупинки песка. Мысленно майор нарисовал себе приблизительную картину того, что здесь совсем недавно произошло. Лейтенант, по-видимому, беседовал за столиком с каким-то человеком. Вот валяется возле опрокинутой пепельницы окурок «Беломора», мундштук папиросы смят характерной для Мозарина манерой. Потом на офицера внезапно напали, ослепили его каким-то остропахнущим порошком. Вот и пакет, в котором был порошок.

Градов аккуратно собрал в конверт кусочки глины и песок со дна шкафа и положил в свою коробку. Пакетик из-под порошка, сложенный из бумаги в клеточку, пихнул туда же.

Потом он исследовал заднее крыльцо дачи и сразу обнаружил на нем свежие следы женских туфель. Трава у крыльца примята, в глине: кто-то тщательно вытирал ноги…

Пришел врач, выслушал сердце Мозарина, сказал, что лейтенант оглушен и скоро придет в себя. Он вынул из саквояжа пузырьки, вату, бинты, промыл офицеру глаза, наложил на голову повязку. Лейтенант в самом деле очнулся. Он бормотал что-то несвязное о женихе Людмилы и какой-то взятке. Врач посоветовал отправить Мозарина домой. А завтра пусть он обязательно зайдет в поликлинику - возможно небольшое сотрясение мозга.

Майор знал, что лейтенант живет вместе с матерью, и, чтобы не волновать ее, приказал оперативному сотруднику отвезти Мозарина к себе на квартиру. Он черкнул записку своей соседке Холмской, прося ее позаботиться о молодом человеке. Вторую записку вместе с коробкой Градов отправил в научно-технический отдел. Лейтенанта перенесли в машину.

После этого Градов вернулся на дачу, открыл дверь в заднюю комнату, откуда был выход через кухню на крыльцо. На столе лежала веточка розово-белых флоксов. По характерному надлому стебля, по редкому сорту он узнал в ней родную сестру той, которую Людмила недавно оставила у него в кабинете.

Освещая фонарем пол, он обнаружил следы двух людей: четкие женские и менее ясные - мужские.

На террасе, где уже светилась под красным абажуром настольная лампа, майор сел писать протокол. Он спросил у врача и понятых, не снимал ли на этой даче комнату или не гостил ли у хозяев Петр Иванович Грунин из Новосибирска. На этот вопрос никто не мог ответить. Понятые посоветовали поговорить с живущей напротив женщиной. Она брала уроки пения у оперного артиста.

Минут через десять Марлен Кускина - загорелая брюнетка в шелковом халате, лет тридцати, - поднялась на террасу и села в плетеное кресло. Поправляя крупные янтарные бусы на шее, она рассказывала низким, «цыганским» голосом:

- Маэстро любит цыганские романсы. Я неплохо исполняю их…

- Извините, - перебил ее Градов, - не живет ли на этой даче кто-нибудь, кроме артиста Миронова?

- Кроме маэстро? - переспросила женщина, широко раскрыв черные блестящие глаза. - В первый раз слышу такой странный вопрос. Вообще у маэстро никто из посторонних не живет, не жил и не будет жить! Он дачу не сдает!

- Не знаете ли вы ту старушку, которая приезжает на дачу?

- Знаю. Это его дальняя родственница. Маэстро поселил ее на лето у себя на квартире. А когда он уехал со своими домашними в Алупку, то поручил ей раз в неделю приезжать в Томилино, ночевать на даче.

- Ключи от дачи у нее?

- Нет, она оставляет их у меня.

- Сейчас они у вас?

- Ваш агент взял их у меня.

- Когда?

- Три дня назад. Он пришел, показал свое удостоверение и пояснил, что в ближайшие ночи воры собираются ограбить дачу маэстро. Уголовный розыск устраивает засаду. Мне велел молчать.

- Вы не запомнили фамилию этого агента?

- Башлыков.

- Какой он из себя?

- Интересный! Волосы с отливом, крупные губы. Я даже спросила, не из цыган ли он?

- Как одет?

- В военное. Без погон. Сапоги сшиты безусловно на заказ.

Градов записал московский адрес Кускиной и отпустил ее. Закончив протокол, он дал подписаться понятым, врачу, и они ушли. Вскоре вернулся на мотоцикле оперативный сотрудник. Следы автомобиля по влажной грунтовой дороге привели его к почте. У дежурной по телеграфу удалось установить, что какой-то человек вместе с девушкой заезжал туда. Девушка заказала трехминутный срочный разговор с Вешняками, но абонент не отвечал. После этого они уехали. Сотрудник отправился дальше по следу «Победы», но скоро она свернула с грунтовой дороги на шоссе. Тут ее след потерялся.

Градов приказал ему дежурить на даче до утра, пока его не сменят.

…Майор вывел мотоцикл за калитку, поехал мимо погруженных в темноту дач. За поселком, на железнодорожном полотне, вспыхнули зеленые, красные, синие огни - пролетела ярко освещенная электричка. Скоро Градов выбрался на шоссе.

«Что же произошло за последние четыре часа? - думал майор. - На даче певца Миронова появился человек, назвавшийся Башлыковым, и другой, неизвестный, его сообщник, скрывавшийся в шкафу. Он то, вероятно, и ударил Мозарина сзади по голове. Приезд лейтенанта на дачу поставил преступников в безвыходное положение, иначе они не пошли бы на столь отчаянное дело, как попытка убить офицера милиции. Ведь этим они вызывали на себя огонь не только всех сил Московского уголовного розыска, но и всей советской милиции. Должны быть очень серьезные причины для такого рискованного, связанного с саморазоблачением шага. Какие же? По сравнению с подобным преступлением угон машины на два часа и наезд на человека - детские игрушки. Дальше… Этот Башлыков представился певице как агент Уголовного розыска, а лейтенанту - как жених Людмилы Иркутовой. И зачем от имени Мозарина они выманили Людмилу на эту томилинскую дачу? Для чего она им нужна? Что они хотят с ней сделать? Чувствую, что жизнь девушки в опасности! Но, может быть, Башлыков знает Людмилу? В самом деле, почему она прошла с Башлыковым в комнаты и затем спокойно уехала с ним? Иркутову, сильную девушку, спортсменку, трудно заставить сделать что-нибудь против ее воли. Возможно, что при ней и стукнули Мозарина по голове… Если Людмила уже вернулась домой, то с ее помощью можно выяснить, кто и зачем вызывал ее в Томилино, если же она добровольно уехала с преступниками, то, значит, дело номер триста шесть принимает неожиданный оборот».

Рассуждая таким образом, Градов подъехал к Управлению милиции. Он поднялся наверх и сразу же встретил оперативного сотрудника, которому поручил отвезти Мозарина. Тот доложил, что лейтенант уже находится на попечении Холмской, а коробка майора с вещественными доказательствами вручена дежурной научно-технического отдела Корневой. Выслушав его,

Градов направился к комиссару Турбаеву доложить о происшествии этой ночи. В коридоре навстречу ему с деревянного дивана поднялся Иркутов.

- Прошу прощения, товарищ майор, - сказал доктор. - Где моя дочь?

 

14

Соседка Градова - Олимпиада Леонидовна Холмская, добродушная пятидесятилетняя женщина, служила старшей машинисткой в Уголовном розыске. Холмская очень увлекалась чтением детективных романов на английском языке. «Приключения Шерлока Холмса» Конан-Дойла она знала почти наизусть. Недаром Надя Корнева, к удовольствию оперативных работников, сказала: «Вот совпадение! Холмская любит Шерлока Холмса. Предлагаю переименовать Холмскую в Шерлок-Холмскую».

Олимпиада Леонидовна, поклонница майора Градова, считала его «талантливым сыщиком мирового масштаба». Получив от него записку, она уложила Мозарина в кабинете и вызвала хирурга. Он перебинтовал голову лейтенанта, дал ему выпить успокоительную микстуру. Офицер заснул.

Он проснулся от какого-то стука. Чуть приоткрыв глаз, увидел Корневу. Она наклонилась, чтобы поднять упавший стул. Свесившаяся прядь волос светилась на солнце, открывая ее розовое ухо. Подняв стул, она виновато посмотрела на Мозарина, как нашалившая девочка. В лице ее, обращенном к лейтенанту, он прочитал такую тревожную озабоченность, что затаил дыхание и закрыл глаз.

- Вот разиня, стул опрокинула! - услыхал он вблизи себя шепот. - Спите, спите, хороший мой! - Ее руки заботливо поправили одеяло.

В дверь постучали. Послышались тяжелые шаги Градова.

- А, вы здесь? - сказал он Корневой.

- Тс-тс! - остановила она майора.

- Я должен поздравить вас, товарищ Корнева, - полушепотом произнес он, садясь на стул. - Нам повезло с этим пакетиком. Молодец вы, право!

- Ну что вы! Я высыпала из пакетика порошок и выяснила, что это вератрин - средство, раздражающее кожу. По привычке стала рассматривать пакетик. Бумага была в клетку, с одной стороны ясно выступали вдоль края несколько зубчиков. Значит, листок вырван из блокнота. Я развернула пакетик и на его обратной стороне увидела бледные лиловые знаки. Я поняла: это отпечатались строки, написанные чернилами на соседней странице. Тогда я произвела над отпечатками кое-какие операции и получила неполный, но все-таки понятный текст. Это расписка в получении денег с клуба «Спорт».

- Да, - сказал Градов. - Написав ее, человек захлопнул блокнот, и не совсем просохшие чернила оставили след. Словом, теперь нам остается только узнать, кому были предназначены деньги.

Лейтенант решил, что сейчас самое время проснуться. Он открыл глаза и зевнул. Градов и Корнева вместе подошли к нему, спросили, как он себя чувствует. Молодой человек ответил, что отлично, но было бы еще лучше, если бы он не доверился жениху Людмилы Иркутовой.

Корнева, взглянув на свои часики, ушла.

Градов сел поближе к Мозарину и с упреком сказал:

- От вас, лейтенант, я такой оплошности не ожидал. Если б вы поехали в Томилино с водителем мотоцикла, все вышло бы по-другому. Наконец, если уж поехал один, будь все время начеку! Не зевай!

- Да я сначала принял этого жениха за порядочного человека. Он так распинался в своей любви к Иркутовой…

- Неужели, лейтенант, вы и змею причислите к семейству куропаток только потому, что она кладет яйца? Этот негодяй хорошо рассчитал, что вас, молодежь, можно поймать на «романтику».

- Да, я здорово зевнул!

- В нашей профессии такой зевок может стоить жизни!

- Костьми лягу, товарищ майор, а найду этого жениха!

- Их уже ищут - и Людмилу и ее жениха…

В комнату вплыла Холмская и стала журить Градова:

- Раненому нужен покой, нельзя его тревожить…

Майор знал, что Холмская любит поговорить и конца не будет ее упрекам! Он быстро перебил ее:

- Не помните, Олимпиада Леонидовна, в каком рассказе фигурирует анонимное письмо, текст которого составлен из букв, вырезанных из газеты и наклеенных на бумагу?

- Ах, Виктор Владимирович! - воскликнула Холмская. - Вы начинаете забывать певца вашей специальности Артура Конан-Дойла. Такое письмо получил сэр Генри Баскервилль, когда остановился в Нортумберлендском отеле.

- Да! Да! Благодарю вас, - сказал майор и обратился к Мозарину. - Ну вот. Я все думал об этой записке. Теперь мы знаем, откуда автор позаимствовал способ воспроизведения своего «приказа» за номером шестьсот семьдесят два. Эта записка несомненно детская.

- Ага! - обрадовалась Холмская. - Шерлок Холмс помогает и вам, Виктор Владимирович!

- Я признаю, Олимпиада Леонидовна, что Конан-Дойл для читателей своей эпохи написал интересную книгу о Шерлоке Холмсе. Но он поставил английского сыщика, выполнявшего волю своих хозяев, на романтические ходули. Вспомните: Шерлок Холмс - музыкант и композитор, боксер и силач, джентльмен и либерал, философ и путешественник, даже гость самого Далай Ламы! Однако этот сыщик, на словах бегущий от славы, ставит своего клиента под смертельный удар убийц ради того, чтобы эффектно появиться на месте преступления. Такое случается нередко. Хотя бы с тем же Генри Баскервиллем, едва унесшим ноги от чудовищной собаки. И только по вине этого великого сыщика члены Ку-клукс-клана сбрасывают с моста в реку молодого человека. Холмс же не арестовывает убийц, а посылает им пять зернышек апельсина. Да за такую игру с жизнью своих клиентов, даже по английским законам того времени, Холмса надо было привлечь к ответственности!

- Ну это уж слишком, Виктор Владимирович!

- Слишком? Нет, этого мало! Шерлок Холмс, защитник частной собственности, слуга закона и короля, по своей прихоти отпускает на свободу разоблаченных им преступников, скажем, незаконного сына герцога, совершившего преступление в интернате, да и самого герцога, прикрывающего милого сынка. Или жену министра иностранных дел, укравшую государственной важности письмо в голубом конверте и передавшую его заведомому шпиону. Да это же по закону всех времен и народов самое злостное преступление!

Холмская бросилась на выручку своего любимца:

- Виктор Владимирович, ведь надо все-таки учесть эпоху! Главное в Шерлоке - интуиция, ход мысли, проникновение в психологию людей, научный метод…

Продолжить тираду ей помешал телефон. Майор взял трубку. Оперативный сотрудник доложил: старушка - родственница оперного артиста - подтверждает, что ключи от дачи всегда отдает Марлене Кускиной. Гостей у певца бывало много, особенно по воскресеньям, и она не могла сказать, кто знал, где хранятся ключи. Оперативный сотрудник уже был у бухгалтера клуба «Спорт» и выяснил, что расписка получена в прошлом месяце.

 

15

Когда майор вышел из комнаты, Мозарин встал с дивана, поднял шторы. Лучи горячего солнца хлынули в комнату. Он зажмурил глаза, радуясь свету, теплу, жизни.

Теперь он как следует разглядел домашний кабинет Градова: два шкафа книг возле письменного стола, радиоприемник на тумбочке, воинская каска ни стене над диваном - память о фронте…

Лейтенант позвонил матери, сказал, что очень загружен работой и придет к вечеру. Мать сообщила, что еще вчера ночью ей звонила Корнева и предупредила, что он, Мозарин, выехал за город.

- Поблагодари девушку, я ведь уже стала беспокоиться…

Через час оперативный работник доложил Градову по телефону, что находится в квартире концертного администратора С. И. Соколова, чья подпись стояла под распиской. Сотрудник сообщил, что, по словам соседей, Соколов три дня назад уехал с концертной бригадой и сегодня утром должен вернуться.

Усаживаясь в автомобиль рядом с лейтенантом, Градов спросил его: как голова, не кружится ли?

- Нет, товарищ майор! Видите, я уже снял повязку.

Машина остановилась в переулке, не доезжая указанного сотрудником дома. Офицеры по одному вошли с черного хода в квартиру Соколова. В его комнате стоял широкий малиновый диван, по которому были разбросаны разноцветные подушки. На спинке дивана сидели куклы в ярких, пестрых костюмах. В углу на оленьих рогах висели узбекский халат и тюбетейка, а под халатом стояли восточные, с загнутыми носками парчовые туфли. Со стены из бесчисленных рамочек глядели? фотографии артистов. На противоположной стене были прикреплены кнопками концертные афиши всевозможных цветов и размеров.

На письменном столе почетное место занимал чугунный Мефистофель. Он сидел, закинув нога на ногу, и мрачно взирал на откидной календарь. Градов машинально перелистал календарь и увидел под сегодняшним числом запись: «9 утра у меня Егоров (предварительно созвониться)».

Соседи по квартире сообщили, что телефона у них нет. Майор немедленно отправил с черного хода оперативного работника за управляющим домом и понятыми. Когда те явились, он приступил к обыску. Прежде всего он решил найти какой-либо блокнот или тетрадку с записью телефонов. Ящики стола были набиты афишами, программами, сметами, счетами - словом, той бумажной трухой, без которой не обходится любой театральный администратор. Но когда перевернули на столе лист промокательной бумаги, то на обороте его заметили много карандашных записей: это были адреса и телефоны. Среди них не без труда отыскали и фамилию Егорова.

Мозарин спустился с управляющим в контору домоуправления, чтобы позвонить Егорову и сказать, что Соколов ждет его. Если Егоров спросит, кто говорит, он решил назвать фамилию артиста, фотография которого красуется на одной из свежих афиш. Скоро лейтенант вернулся: телефон Егорова не отвечал.

Соседи по квартире рассказали, что администратор поселился в квартире около полугода назад. Он - человек вежливый, но необщительный. По утрам изредка к нему приходят артисты, представители клубов. Обычно он уходит часов в одиннадцать утра и возвращается не раньше полуночи. Часто уезжает. Последние трое суток он домой совсем не заходил…

В комнате не было фотографии Соколова. И соседи обрисовали его: среднего роста, худощавый. Недавно отпустил тонкие усики. Ходит в кремовых габардиновых брюках и синем пиджаке. Иногда в зеленой шляпе, иногда в кепке. В дождливый день надевает заграничный непромокаемый плащ. Почти всегда таскает с собой тяжелые портфели с бесчисленными ремешками и пряжками. Их у него несколько: желтый, красный, черный… На отвороте пиджака какой-то театральный значок: лира и маска.

В прихожей раздался звонок.

- Не наш ли Егоров пожаловал? - сказал лейтенант и пошел открывать дверь.

Он увидел румяную молочницу с бидонами, в ситцевом платочке.

- Я Соколову молока принесла! - бойко скороговоркой сказала она. - Дома?

- Дома, заходите, - пригласил ее Мозарин. - Соколов нас предупредил. Он в ванной, купается.

- На здоровье! - воскликнула женщина, входя в переднюю. - Он сам мне наказал принести сегодня полтора литра.

- Когда?

- Да вчера еще!

Вчера? Но, по словам соседей, Соколова уже три дня не было дома… Офицер переглянулся с майором.

- Вот видите, - обратился лейтенант к Градову, разводя руками, - а Соколов божился, что вчера его не было дома.

- Может, кто из его друзей, вроде нас, грешных, разыграл эту женщину и от его имени заказал молоко?

- Ну я этому не поверю! - возмутился Мозарин и спросил молочницу, нарочно неправильно описывая внешность администратора: - Соколов пузатый, круглолицый, с седой бородой?

- Точь-в-точь! Он! - подтвердила молочница, быстро наливая молоко в подставленный кувшин. - До свиданья!

Значит, она и в глаза не видала Соколова! Лейтенант остановил ее и попросил показать документы. Молочница оказалась жительницей подмосковного поселка. Плача, она пояснила, что во дворе какой-то человек дал ей денег, попросил отнести молоко его больному приятелю Соколову и, если он дома один, спуститься вниз и сообщить об этом. Этот человек ждет ее во дворе.

Мозарин выпустил молочницу и велел сказать ожидавшему ее человеку, что Соколов принимал ванну и она задержалась.

Через несколько секунд оперативный сотрудник быстро спустился во двор по черному ходу. Там, поглядывая на ворота, прохаживался человек. Молочница, выйдя с парадного хода, что-то сказала ему. Тот вынул из кармана кредитку и вручил женщине, потом вошел в подъезд и стал подниматься по лестнице.

У дверей квартиры он постоял, прислушиваясь, и позвонил два раза. Сосед открыл дверь, сказал, как пройти к Соколову. Не снимая шляпы, человек прошагал по коридору и вошел в указанную ему дверь.

В ту же минуту Мозарин воскликнул:

- Гражданин Грунин! Какими судьбами?

На пороге стоял франтоватый экономист Новосибирского строительного треста.

- Товарищ Мозарин! Наконец-то! - с плохо скрываемым волнением проговорил он. - Фу-у! - сняв зеленую шляпу, он опустился на ближайший стул.

- Встаньте! - сказал Градов и сделал знак вошедшему оперативному сотруднику: - Обыскать!

Из карманов Грунина извлекли паспорт, несколько использованных билетов пригородных поездов, пузырек с пилюлями, бумажник, записную книжку.

Майор велел Грунину снять обувь и стал над газетой соскабливать ножом глину и песок с подошв, извлекать их из-под железных подковок на каблуках.

- Я вынужден подчиниться! - пробормотал ошеломленный экономист. - Но вы за это ответите!

- Прежде вы нам ответите! - сказал майор. - Давно знаете Соколова?

- Я совсем его не знаю.

- А как же вы, не зная его, пришли к нему на квартиру?

- Это так просто, как пройти по сухой дорожке, не замочив ног. - Тут Грунин подтянул на коленях заутюженные брюки и продолжал: - Я вчера не смог уехать в Новосибирск, а все время, пока живу в Москве, хотел попасть на концерт Вертинского. В очереди одна девушка, которой тоже не достался билет, сказала, что можно обратиться к администратору Соколову по этому адресу. Он выполняет подобные поручения.

- Зачем же вы посылали на разведку молочницу?

- Это очень громкое слово: разведка! - возразил Грунин. - Просто не хотел зря подниматься на пятый этаж. Сердце!

- Почему вы вчера не закончили разговора по телефону с лейтенантом?

- Вчера мой разговор с товарищем Мозариным прервали… Подтверждаете? - спросил он лейтенанта.

- Прервали, или вы положили трубку… - ответил офицер и стал писать протокол.

- Ну знаете, если так рассуждать…

- Гражданин Грунин, - прервал его Градов, - потрудитесь отвечать только на вопросы.

- Заявляю: меня с лейтенантом разъединили. Я хотел позвонить ему еще раз, но автомат перестал работать. Да, да! Во всем Быкове связь с Москвой была прервана. Я не поленился - отправился на «Сорок второй» километр. То же самое! Тогда я решил поговорить с товарищем Мозариным сегодня, из московского автомата. Я не счел себя вправе уклониться от исполнения гражданского долга. Тем более, что шофера, задавившего женщину, видел в лицо только один я.

- Где вы живете в Быкове? - с подчеркнутой вежливостью спросил майор.

- Улица Садовая, дача Федорова.

- Прописаны?

- Нет. Остановился у приятеля. В «Москве» номера так и не получил. Спросите у администратора гостиницы, сколько раз надоедал ему Егоров.

- При чем тут Егоров?

- У меня двойная фамилия: Грунин-Егоров.

Мозарин раскрыл паспорт и убедился в том, что задержанный говорит правду.

Паспорт взял Градов и стал рассматривать его через лупу на свет.

Потом он отдал паспорт оперативному работнику:

- Проверьте!

- Слушаюсь! - Работник вышел из комнаты.

Градов попросил понятых сесть поближе к столу, подошел к Грунину и велел показать ладони. Он навел лупу на кончики пальцев и стал их рассматривать. Потом уверенно и жестко сказал:

- Это вы на даче Миронова открывали дверь шкафа, покрытого белой эмалевой краской?

Грунин слегка откинулся назад, широко раскрыл глаза.

- Ничего я не открывал!

- Стало быть, это сделал Башлыков?

- Никакого Башлыкова не знаю.

- Это мог сделать или он, или вы!

- Да что вы меня на пушку берете, гражданин начальник! - вырвалось у экономиста.

Градов поднялся и спокойно, тихо проговорил:

- Вы имеете право не отвечать на мои вопросы. Но вы назвали меня гражданином начальником. А так обращаются к офицерам только правонарушители, отбывающие наказание в исправительно-трудовых лагерях. За какое преступление, в каком лагере и сколько времени вы просидели?

- Я на такие вопросы не буду отвечать! - выпалил Грунин.

- Запишите это, лейтенант. Значит, с Соколовым вы незнакомы? - продолжал майор.

- Нет!

Майор взял со стола календарь и показал запись на нем: «9 утра у меня Егоров…»

- А это что означает? - спросил он.

- Не знаю, может быть, однофамилец… - уже пересохшими губами пролепетал задержанный.

Градов прошелся по комнате.

- Скажите, когда вы должны были уехать в Новосибирск? - задал он новый вопрос. - Когда кончается ваша командировка?

- Должен был уехать вчера, но вот… концерт Вертинского… и надо было зайти к лейтенанту… задержался на два-три дня…

- Так-с… Но заместитель начальника вашего треста сообщил, что командировка вам продлена почти до конца месяца. Зачем же собрались уезжать?

Майор подошел к «экономисту» вплотную:

- Бросьте так глупо запираться! Концы с концами не сходятся… Ведь все ваши ответы можно немедленно проверить в течение получаса: и адрес в Быкове, и командировку в министерстве. На что вы надеетесь?

Грунин-Егоров молчал.

Через несколько минут оперативный работник пришел из домоуправления, откуда он звонил в Уголовный розыск. Градов вышел с ним в коридор, поговорил и вернулся с паспортом Грунина в руках.

- Приобщите этот документ к делу! - сказал он Мозарину и обратился к задержанному: - Этот паспорт действительно принадлежит экономисту Новосибирского строительного треста Петру Ивановичу Грунину. Двенадцатого июля у него в скором поезде «Новосибирск-Москва», в вагоне номер шесть, купе первое, место третье, в десять-одиннадцать вечера из кармана пиджака, висящего в купе на крючке, был похищен бумажник с документами и деньгами. Каким образом паспорт и другие документы гражданина Грунина очутились у вас?

- Не буду отвечать!

- Скажите, кто снял фотографию Грунина на паспорте, заменил вашей? И кто к фамилии Грунин искусно приписал фамилию Егоров?

- Не буду отвечать!

- Ладно. На эти вопросы мы и без вас ответим. Но все же кое-что придется выяснить поточнее и обязательно в вашем присутствии. - Повернувшись, майор сказал Мозарину. - Когда закончите протокол, проводите этого неизвестного гражданина в нашу машину.

- Слушаюсь! - ответил лейтенант, вставая. - Прошу подписать протокол! - попросил он разоблаченного «экономиста».

- Не подпишу! - вдруг закричал Грунин. - Клевета! Это насилие над советским человеком! Вы за это ответите по закону!…

…В Управлении Градову сообщили, что доктор Иркутов каждые полчаса справляется о дочери. Но автомобиль номер 82-35 с девушкой и ее «женихом» как в воду канул.

Майор заинтересовался пузырьком с пилюлями, взятым у Грунина. Судя по новенькому рецепту, стянутому тонкой резинкой, свежей этикетке и туго затянутому гофрированному колпачку, лекарство было только что получено. Но в пузырьке находилось всего одиннадцать пилюль, а на рецепте вместо сегодняшней даты - четвертое августа - почему-то значилось восьмое августа! Если из пузырька уже брали пилюли, то кто же ухитрился его снова так профессионально завязать? И главное, почему поставлена дата, которая наступит лишь через четыре дня? Цифры «4» и «8» мало схожи, описка невероятна, тем более в аптеке.

Когда Грунин из камеры предварительного заключения потребовал свои пилюли, Градов вызвал дежурного врача и показал ему пузырек и рецепт. Врач определил, что это пилюли от малокровия, но майор все же послал их на экспертизу и поручил Мозарину выяснить, в какой аптеке и кто отпускал лекарство.

 

16

Потревоженная чем-то серенькая мухоловка металась над гнездом, бранясь на звонком птичьем языке. Оливковые, висящие головой вниз чижи, услышав мухоловку, испугались за свое гнездо и подняли пронзительный щебет. Им ответили красноголовые озорные щеглы и розовогрудые драчливые зяблики.

Людмила открыла глаза, прислушалась к птичьему гомону за оконцем. Она находилась в той же заброшенной лесной сторожке, куда ночью привез ее Башлыков. Еще по пути у Людмилы мелькнула мысль: «Агент ли он в самом деле?» Когда они подъехали к опушке, Башлыков объяснил:

- Мы пройдем в сторожку. Там вы увидите человека, который угнал вашу машину. Вы только скажите нам, знаете его или нет, и я сейчас же провожу вас к машине.

Людмила заколебалась. Потом подумала: «Кем бы ни был Башлыков, он, наверное, имеет при себе огнестрельное оружие». Она не стала спорить и пошла за ним.

Окна сторожки были темны. Башлыков открыл дверь, быстро зажег керосиновую лампу и провел Иркутову в какую-то клетушку. Девушке хотелось пить. Башлыков нацедил в жестяную кружку воду из давно не чищеного самовара, подал девушке. Из кружки пахнуло затхлостью. На столе мерцала в свете лампочки высокая банка с водой. В ней резвились юркие сине-серебристые мальки. Людмила выплеснула содержимое кружки, налила в нее воду из банки и выпила. Она ощутила во рту неприятный сладковатый вкус. Мелькнула мысль, что, наверное, на дне кружки остался какой-то яд. Почему она не сполоснула ее? Но тут голова стала тяжелой и потянула ее куда-то вниз…

Людмила встала с клеенчатого диванчика, посмотрела на обнесенное железной решеткой оконце. Для чего Башлыков привез ее сюда? Усыпил и сам исчез. А если он появится, то как теперь вести себя с ним? Как вырваться из лесной сторожки?

Девушка подошла к двери, дернула ее. Заперто! Она постучала и тотчас услышала шаги. В замочной скважине повернулся ключ, дверь раскрылась. На пороге стоял Башлыков. Он настороженно смотрел на Людмилу, держа правую руку в кармане.

- Почему вы не разбудили меня? - будто ничего не понимая, спросила она. - Наверное, товарищ Мозарин рассердился? А я так устала, что меня сразу в сон свалило. Даже неудобно…

- Обошлось без вашего участия, - ответил Башлыков. - А вас, как проснетесь, приказано доставить домой.

Девушка вышла из сторожки, огляделась. Идя вперед, она старалась запомнить тропинку, петлявшую мимо поваленной березы с обрубленными сучьями и широкого старого пня, окруженного тонконогими опенками, мимо канавки, где ветвилась волосатая череда, покрытая крупными золотистыми цветами. Пройдя еще несколько шагов, Людмила вздрогнула: почему самозванец не завязал ей глаза? Или он больше не вернется в сторожку? Или он уверен, что она, Людмила Иркутова, уже никому не сможет рассказать о происшедшем? Неужели эта поездка - последняя в ее жизни?

 

Подходя к своей машине, она заметила, что номерной знак заменен другим. Башлыков опустился на заднее сиденье. Людмила села за руль и повела машину на шоссе. Она чувствовала за спиной вооруженного человека и ломала голову, придумывая спасительный выход.

Вздымая пыль, мчались навстречу грузовики, важно проплывали высокие возы с сеном. Изредка мелькали на обочине велосипедисты.

Впереди показался мост. Людмила узнавала местность: ей приходилось бывать здесь. Отсюда не более семидесяти километров до столицы. В ее голове созревал план спасения, но, точно догадавшись об этом, Башлыков приказал девушке, не доезжая до ремонтируемого моста, свернуть направо: надо заехать к сослуживцу. Людмила знала, что направо тянется густой лес, за ним болотистый осинник - пустынное место, где легко расправиться с ней. Девушка посмотрела вперед - метрах в тридцати перед мостом стоял столбик с дощечкой: «Объезд слева». На мосту она заметила трактор, рабочих и двух беседующих в сторонке милиционеров. Прежде чем она отчетливо сообразила, что делает, ее нога нажала на педаль, прибавила газ, и машина еще быстрее рванулась вперед.

- Куда? - яростно крикнул Башлыков. - Куда?

Людмила сшибла крылом автомобиля столбик с дощечкой и влетела на ремонтирующийся мост. Рабочие бросились врассыпную, милиционеры бежали вслед за машиной, крича: «Стой! Стой!» Автомобиль качало и подбрасывало на балках. На заднем сиденье мотался и подскакивал Башлыков. Он тщетно пытался схватить девушку за горло.

- Гони вперед! - заорал он, сильно стукнувшись головой о потолок кабины.

«Какое счастье, что он не умеет управлять машиной!» - подумала Людмила и, круто повернув руль влево, резко затормозила. Башлыков по инерции качнулся вправо, ударился головой о стекло. Девушка открыла дверцу, вывалилась из нее и крикнула милиционерам:

- Товарищи! Помогите! В машине - бандит!…

Милиционеры уже знали приказ о розыске преступника на синей «Победе». Они обезоружили слегка оглушенного самозванца. Один из милиционеров сел рядом с ним на заднее сиденье.

Был третий час дня, когда Людмила остановила машину возле ворот Управления милиции. Башлыков вышел из автомобиля, исподлобья поглядел на девушку. Через сад милиционеры повели его в комендатуру.

Людмилу пропустили наверх, к Градову. В приемной она увидела своего отца. Они бросились друг к другу. Выйдя из кабинета, майор пригласил Иркутовых к себе. Едва сдерживая озноб от волнения, девушка рассказала все, что с ней произошло. Стало ясно, что Башлыков намеревался искусственно создать против Людмилы новые улики и подсунуть Уголовному розыску «факты», убеждающие в том, что она тесно связана с преступниками, была соучастницей в покушении на жизнь Мозарина.

- Я, товарищ майор, и сама не знаю, что бы предприняла, если бы не заметила на мосту милиционеров, - призналась Людмила, держа на коленях руку отца и легонько поглаживая ее.

- Ну вот и вы милицию жалуете! - сказал Градов. - Однако меня удивляет: как это вы сразу не догадались, кто Башлыков?

- Я поверила, что меня действительно вызывают в Томилино по приказанию товарища Мозарина. Кстати, Башлыков сначала очень прилично вел себя. Любезный человек, что и говорить.

- Однако вы ему понравились больше, чем он вам, - пошутил майор. - По крайней мере, он сказал лейтенанту, что давно любит вас и намерен зарегистрироваться с вами!

- А знаете! - Людмила взглянула в глаза майору. - В тот день, когда я у вас в кабинете пустила слезу, я поверила, что вы чуткий человек и во всем разберетесь!

- Это почему же? - усмехнулся майор.

- Помните веточки флоксов? Вы так бережно держали их, что я подумала: «Нет, этот человек не обидит меня».

Проводив Иркутовых, Градов долго шагал по кабинету из угла в угол. Теперь его еще сильнее волновал все тот же неотступный вопрос: кто же та молодая женщина в белом платье, которая сидела за рулем «Победы» ЭЗ 82-35 в тот грозовой вечер и так расчетливо и хитро замаскировалась под Людмилу Иркутову? «Несомненно мы имеем дело с преступной шайкой, - думал он. - Башлыков и Лжегрунин пойманы с поличным: с оружием, фальшивыми документами. Потом покушение на жизнь Мозарина, увоз Людмилы Иркутовой, ограбление в поезде! Любой преступник на их месте поймет, что его карта бита, улики неотвратимы. Однако эти упрямо и глупо скрывают еще что-то, видимо, более серьезное. Конечно, это связано с фигурой таинственной женщины в белом платье…»

Он позвонил Корневой и спросил, был ли у нее Леня Ильин? Надя ответила, что мальчик уже три раза приходил и сейчас находится здесь.

- Будьте добры, зайдите с ним ко мне минут через пятнадцать, - попросил ее Градов.

Леня повадился к Корневой «по следопытским делам». Она объясняла мальчику, как различать следы подкованных и неподкованных лошадей, как определить, каким аллюром они шли: шагом, рысью, галопом. Леня засыпал свою наставницу вопросами. С мальчишеским восторгом он вникал в хитроумное искусство следопыта.

В прошлый раз он, запинаясь, рассказал ей, что они - пять мальчиков - организовались в отряд юных следопытов, завели тетрадки, в которых нарисовали разные следы лошадей. А сегодня, называя девушку, к ее немалому смущению, тетей Надей, попросил, чтобы она хоть раз в неделю занималась со всеми. Корнева всплеснула руками, ужаснулась, расхохоталась, но согласилась.

Пропустив вперед Леню Ильина, Надя вошла к майору и отдала ему листки заключения: следы, песок и глина из шкафа на томилинской даче совпали с глиной и следами туфель Грунина.

Она похвалила мальчика: он хорошо усвоил все то, чему она его учила.

- Молодец! - сказал Градов. - Как же ты запоминаешь, о чем тебе рассказывает товарищ Корнева?

- А я зарисовываю, записываю, набрасываю чертежики.

Он вынул тетрадку и отдал майору. Градов добродушно покритиковал рисунки мальчика, закрыл тетрадку и хотел вернуть ее Лене. Но в глаза бросились наклеенные на последнем листке газетные буквы. Из них составлено слово «Приказ».

- Это кто же у вас пишет такие приказы? - спросил майор.

- Я, - ответил Леня. - У нас в штабе машинки нет, а от руки писать неинтересно.

- Погоди-ка! - сказал Градов, доставая из папки «приказ». - Это тоже твой?

- Мой! Могу объяснить: «Нападите на дежурного 3КБ» - то есть третьего класса Б.

- Так… Дальше!

- Это он проник за нашу пограничную зону, - объяснял мальчик. - «Доставьте в УЮН», то есть в уголок юных натуралистов. У нас там скрытый пост. «У4БЛПИ» - ученик четвертого Б.

- А дальше что?

- Дальше - я!

- То есть как ты?

- Ну, я! Леонид Пантелеевич Ильин.

- Хорошо, Леонид Пантелеевич! Ты что же это: написал приказ, а потом разорвал его?

- Нет, это Вера Петровна разорвала. Она велела мне на каникулах книги читать, а я ни разу в библиотеку не ходил. Ну она увидела, что у меня из кармана приказ торчит, прочитала, рассердилась, да и начала рвать… Вы откуда его достали?

- Ну это неважно! - ответил майор. - Вот что, следопыт: если я покажу тебе человека, который толкнул Веру Петровну под трамвай, узнаешь его?

- Постараюсь! - решительно заявил мальчик. - Только чтоб он был в шляпе!

Градов попросил Корневу посидеть с Леней в приемной, а потом приказал привести Башлыкова и вызвать задержавшего его милиционера.

Спустя некоторое время в кабинет майора вошел милиционер, затем ввели Башлыкова. Тот стал горячо доказывать, что его неправильно задержали. Слушая его, Градов выдвинул ящик стола и посматривал то на лежащие в нем фотографические карточки, то на Башлыкова. Наконец, вынув одну из них, он положил ее перед задержанным и спросил:

- Узнаёте?

Башлыков посмотрел на свою фотографию, снятую несколько лет назад в Уголовном розыске, и вздохнул.

- Можете не рассказывать о том, что вы Генрих Теодор Шмидт, картежный шулер, работали администратором под фамилией Соколова, - сказал майор, - назвали себя нашим агентом под фамилией Башлыкова и собирались удрать в Среднюю Азию под фамилией Жихарева. Расскажите, что побудило вас после неоднократного пребывания в лагере снова заняться делами, которые подводят вас под весьма серьезную статью Уголовного кодекса?

- Что вы, гражданин начальник! По сравнению с тем, чем я занимался раньше, это игра в кошки-мышки. Романтика! Любовь до гробовой доски!

- Ну, ну, не юродствуйте! О какой любви вы говорите?

- О любви моего дружка Егорова к дочке Иркутова.

- Это вы о Егорове из Новосибирска, по кличке Чалдон, с которым должны были встретиться вчера в девять утра?

- О нем, о нем!

- Какое отношение он имеет к Иркутовой?

- Я же говорю - любовь! Девчонка кого-то задавила. Егоров слезно молил ее выручить. Я поговорил за него с лейтенантом. Или теперь ходатаев по любовным делам тоже отправляют на казенную квартиру?

- А глаза Мозарину вы засыпали тоже как ходатай? - спросил майор. - Где достали порошок?

- Чалдон принес.

- А кто ударил лейтенанта по голове?

- Гражданин начальник, я только угостил лейтенанта порошком - и ходу!

- А Егоров был на даче?

- Нет. Зачем нам третий лишний?

- А для чего вы увезли Иркутову в лесную сторожку?

- Чалдон велел! И она сама охотно поехала, сама машину вела.

- А чего же вы так долго ждали в лесной сторожке?

- А куда мне было девать ее? Он собирался увезти девицу, а не явился.

- Зачем вы лжете? Вы привезли Иркутову в сторожку, чтобы покончить с ней!

- Я на мокрые дела никогда не ходил и не пойду!

- Это, пожалуй, правда. Убить должен был Чалдон, а он не приехал. Вы дали девушке снотворное, чтобы она не вздумала шуметь до приезда Егорова. Но он был арестован. Вот вы и решили увезти девушку подальше. Куда вы ее везли?

- Никуда!

- Куда, Шмидт?

- Гражданин начальник, никуда! Думал бросить ее на дороге, где поглуше, и смыться.

- Револьвер вам тоже Егоров дал?

- Да я его случайно нашел. Хлам, только гвозди забивать.

- Не лгите! Отличный пистолет системы Вальтер. Ну а все-таки: куда вы ее хотели завезти?

- К Чалдону… Тьфу!

- Это верно, к Егорову. Чтобы он разделался с ней?

- На характер берете, гражданин начальник? Никуда я не хотел ее везти. Просто сам решил удрать от нее в лесу. А за Чалдона я не ответчик.

- Что ж, спросим и его.

- Чалдона голыми руками не возьмете!…

Градов спросил милиционера, не сможет ли тот приблизительно определить, где мог скрываться Егоров. Известно, что Шмидт приказал Иркутовой, не доезжая моста, повернуть машину вправо. Милиционер, хорошо знавший местность, после короткого раздумья предположил, что Егоров скрывался или на краю пустыря, за лесом, в одной из избушек огородных сторожей, или немного дальше - На стройке, в каком-нибудь бараке. Майор вызвал оперативного сотрудника, который уже дважды вел следствие по делам Егорова, и приказал ему отправиться вместе с милиционером на розыски логова преступника. Когда сотрудник вышел, Градов достал из шкафа шляпу, велел Шмидту надеть ее и отойти к стене. Потом он нажал кнопку звонка. И Корнева впустила в кабинет Леню Ильина.

Мальчик остановился, посмотрел на Шмидта, попросил Градова, чтоб тот велел преступнику поглубже надвинуть шляпу. Он прошелся по комнате, косясь на Шмидта, и наконец с явным сожалением проговорил:

- Не этот, товарищ Градов…

Взглянув на настольные часы, майор вызвал секретаршу.

- Товарищ Байкова! Если того человека привели, пусть войдет.

Через минуту милиционер ввел в кабинет мнимого Грунина. Он был возбужден, и, когда заговорил, голос его дрожал от притворного негодования.

- Я требую, чтобы меня немедленно освободили, иначе…

Тут его взгляд упал на Шмидта, стоявшего у стены со шляпой в руке, и он не закончил фразы.

- Признайтесь, Егоров, - сказал Градов, - что вы проникли вместе со Шмидтом на дачу артиста Миронова и ударили лейтенанта Мозарина по голове. Потом от его имени вызвали туда Иркутову.

- На даче не был, лейтенанта не ударял, Иркутову не вызывал!

Майор обратился к Шмидту, не спускающему глаз со своего главаря.

- Вы разговаривали с Мозариным, сидя за столом?

- Да!

- Мозарин сидел повернувшись боком к шкафу?

- Да, так.

- А в этом шкафу притаился Егоров?

- Я не видел!

- Тут и видеть нечего! - Майор вынул из ящика стола заключение эксперта. - Вот: песок, глина, найденные на нижней доске шкафа, тождественны с песком и глиной, которые сняты с подошв ботинок Егорова. Это - научное доказательство, оно неоспоримо!

По мере того как он говорил, Чалдон терял свое напускное спокойствие.

- Все ясно, Егоров: когда лейтенант Мозарин неожиданно нагрянул на дачу в Томилино, вы до смерти перепугались. Вы спрятались в шкаф, а Башлыков «попытал счастья»: вдруг Мозарин клюнет на взятку? Тут же была сочинена глупая басня о «женихе» Иркутовой. А покушение на жизнь Мозарина? Только чувствуя за собой особо тяжкие преступления, можно решиться на такое дело. Запаниковали, Егоров?!

- Ничего не запаниковал… - пробормотал Егоров.

- После происшествия на углу улицы Горького вы немедленно оказались в аптеке в качестве очевидца. И это не случайно! Вы появились, чтобы умышленно навести следствие на ложный след - на Иркутову. Вы подсказали лейтенанту Мозарину две последние цифры номера машины. Вы назвали приметы Людмилы Иркутовой.

- Ничего я умышленно не подсказывал, концовку номера назвал правильно.

- Именно! А потом вы уклонились от встречи с работниками Уголовного розыска, не явились в Управление милиции для дачи показаний. Почему? Потому что у вас похищенные, подложные документы на имя Грунина, и вы боялись, что вас с этими документами разоблачат.

Чалдон угрюмо молчал. Градов продолжал:

- Вы и к Башлыкову-Шмидту-Соколову шли с опаской после происшествия на томилинской даче. А вдруг его уже задержали и на квартире засада? Вы боялись, Чалдон, и послали на разведку молочницу.

- Не боялся и не боюсь!

- Повторяю! - твердо проговорил майор. - Вы дали ложные показания на месте происшествия. Вы даже звонили по телефону, чтобы сообщить о том, что «Победа» была синего цвета. Это вы не будете отрицать? (Преступник молчал.) Для чего вы это сделали? Чтобы направить нас на след Иркутовой и этим выгородить истинную преступницу. Больше того: Иркутову вы хотели похитить и, возможно, убить. Для чего? Чтобы мы подумали: Иркутова, боясь разоблачения, скрылась. Этого тоже не отрицаете? (Чалдон по-прежнему молчал.) Повторяю, вы это сделали, чтобы помешать нам найти ту, которая угнала машину доктора, задавила женщину и сшибла милиционера. Кто она? Почему вы и Шмидт с риском для себя действовали в ее пользу? Зачем вам в тот вечер понадобился автомобиль?

- Я машину не угонял и женщины, сидящей за ее рулем, не знаю…

- Как же объяснить все ваши действия? Думаете отделаться молчанием? Напрасно! - Градов сделал знак конвоиру увести из кабинета Шмидта. - Наденьте эту шляпу, - сказал майор Егорову, - и встаньте к стене.

На этот раз Леня Ильин, посмотрев на преступника, сказал, чтобы он повернулся к стене боком. Потом мальчик присел, очевидно стараясь принять то положение, в каком видел пробегающего мимо него человека в шляпе. Наконец Леня подошел к Егорову ближе, взглянул на его лицо и проговорил, прижимая руку к груди:

- Это он, товарищ Градов! Он, честное пионерское! У него искалеченное ухо!

 

17

- Разрешите доложить, товарищ майор! - взволнованно сказал Мозарин.

- Докладывайте, лейтенант.

- Произошла удивительная вещь. Совсем неожиданно я столкнулся с новым лицом, и у меня возникли серьезные подозрения…

- Новое лицо? - спросил майор.

- То есть не совсем новое, - пояснил Мозарин. - Эта женщина известна мне. Но я встречался с ней во время следствия только один раз, беседовал две-три минуты.

Поставив на стол Градова пузырек с пилюлями, отобранными у Грунина, лейтенант рассказал, как напал на след этой женщины - Карасевой. По его мнению, у нее нужно немедленно произвести обыск.

- Какой же вы предлагаете план операции? - спросил майор.

- Я точно узнал, когда Карасева бывает на работе, и хочу, не тревожа ее, сперва отправиться к ней на квартиру. А потом уже на место ее работы.

- Только не забывайте! Для обвинения нам необходимы веские и вещественные доказательства. Стало быть, все зависит от результатов обыска. Чтобы действовать наверняка, лучше сначала пойти на маленькую хитрость: придя на квартиру Карасевой, вы должны сыграть определенную роль.

Майор тут же заставил лейтенанта прорепетировать эту роль. Градов подсказывал Мозарину некоторые фразы, жесты, интонации.

- Если артист плохо играет свою роль, его разругают рецензенты, - сказал майор. - Ну а если оперативный работник допустит фальшь в игре, хорошая девушка будет оплакивать хорошего парня!

- Товарищ майор, может быть, мне приклеить усики?

- Если вы сидите в первом ряду партера, - ответил Градов, - то отлично видите грим на лице актера, а тем более - накладные усы и бороду. А ведь в театрах - опытные гримеры-художники. Кроме того, захваченные игрой актера, мы забываем о его гриме. От первых рядов партера до сцены метра три, не меньше. А вы, человек далеко не искусный в гримировке, очутитесь нос к носу с преступниками. Что же, они не увидят ваших наклеенных усиков? Или, как театральные зрители, не захотят их видеть, чтобы не нарушить иллюзии?

- Но известны случаи, когда благодаря гриму удавалось провести преступника!

- Не благодаря гриму, а благодаря перевоплощению. Впрочем, сейчас некогда говорить об этом. Через два часа будьте готовы к операции.

Мозарин направился в научно-технический отдел к Корневой. Девушка примеряла новую шляпку, посматривая в ручное зеркальце, прислоненное к чернильнице.

- Извините, что приходится отрывать вас от срочной работы, - не удержался он от колкости. - Не дадите ли вы мне какой-нибудь старый халат?

- Пожалуйста! - ответила девушка, быстро спрятав зеркальце. - Вот вам старый халат нашего консультанта-химика. Только халат весь в пятнах, да еще разноцветных!

- Это мне на руку.

- Но на груди - смотрите-ка! - основательная дырка! Должно быть, прожгли какой-нибудь кислотой.

- А это еще лучше! - обрадовался лейтенант и уложил халат в портфель.

Мозарин съездил домой, переоделся в штатский старенький костюм, а свой офицерский вместе с фуражкой и сапогами уложил в чемодан и отдал шоферу, который вынес его и поставил в кабину. Захватив обшарпанный фанерный чемоданчик со всякой всячиной, служившей для ухода за мотоциклом, и надев затасканную кепку, Мозарин вышел из комнаты и столкнулся в дверях с матерью.

- Милые мои! - воскликнула она, всплеснув руками. - Куда эго ты так вырядился?

- Я, мама, еду по очень важному делу.

- Да разве по делам в такой рвани ездят! Тебя ни в одно учреждение не пустят.

- Я не в учреждение, а с визитом к одной гражданке.

- К женщине? Да в своем ли ты уме?! - решительно заявила мать и, втолкнув Михаила в комнату, закрыла за собой дверь. - Не пущу никуда и не проси лучше!

- Мама! Во-первых, меня машина ждет. Во-вторых, я еду по долгу службы. А в-третьих, ты забыла, что сейчас я работаю в Уголовном розыске.

- А что я говорила? Увидит тебя кто-нибудь на дворе - разговору после не оберешься.

Мозарин снял кепку, сунул ее в карман и, надев плащ, спрятал чемоданчик под полу.

- Ну, мама, так сойдет?

- Все же лучше! Да иди черным ходом, - сказала мать и, провожая сына, добавила: - А кепку лучше домой не привози, все равно выброшу…

В автомобиле Мозарин снял плащ, надел халат, взял кепку и, горестно вздохнув, нахлобучил ее на голову.

Машина спустилась к Красной площади и покатила мимо зубчатых кремлевских стен под бой часов Спасской башни. Лейтенант вспомнил, с каким замиранием сердца он и его товарищи слушали на фронте этот мелодичный звон, будящий мысли о родной Москве. Машина въехала на Москворецкий мост. И Мозарин увидел на чистом расплавленном серебре реки красную спортивную лодку. Легкая, словно рубиновая стрела, она летела вперед, и рулевая - тонкая девочка-подросток, похожая на темно-бронзовую статуэтку, - улыбалась гребцам, солнцу, простору. «Эх! - с завистью подумал молодой человек. - Давно пора тренироваться к сентябрьским мотогонкам. Запустил это дело, и все из-за проклятой синей "Победы". Но уж теперь, как ни хитри, загадочная женщина в белом платье, - от суда тебе не уйти!»

За квартал до нужного ему дома Мозарин велел шоферу остановиться в переулке и ждать. Через три минуты он поднялся на второй этаж и позвонил в квартиру номер пять.

- Кто там? - спросил за дверью слабый старушечий голос.

- Простите, здесь живет гражданка Карасева?

- Здесь. Только Анна Григорьевна сейчас на службе. - Дверь открылась, на пороге стояла старушка. - А вы кто будете?

- Я самый полезный человек на свете. Из мастерской химчистки. На углу, знаете?

- А-а!

- Так вот, - продолжал лейтенант, входя в переднюю, - гражданка Карасева приносила нам в чистку туфли. Кажется, она испачкала их синей краской.

- Ах, да, да! Белые лодочки! Ну и что же?

- У нас вообще-то обувь в чистку не принимают. А я из уважения к дамскому полу обещал гражданке зайти и почистить ее туфельки - так сказать, в индивидуальном порядке.

- Очень хорошо! Только вот где я их найду? - озабоченно сказала старушка, приглашая «химика» в комнату.

Лейтенант вынул из чемоданчика какие-то пузырьки, тюбики, тряпицы, щеточки. Исподтишка он с волнением следил за старушкой, шарившей в гардеробе. Правда, переодетый сержант Попов уже побывал на службе у Карасевой и сказал, что она очень похожа на ту женщину, которая выдала себя за Людмилу Иркутову. Однако, по версии Градова, туфли, если на них сохранились синие пятна, оставались отправной, важной уликой.

- Нет, нет и нет! - воскликнула старуха, хлопнув себя руками по бедрам. - И куда Анна Григорьевна их подевала? Разве поглядеть в прихожей? Там у нас шкафчик…

Она вышла из комнаты и спустя минуту вернулась и торжественно вручила офицеру «лодочки». Так и есть: на правой подошва и носок были покрыты густыми синими пятнами.

- Анна Григорьевна хотела сама почистить, да размазала, - пояснила старуха, - еще хуже стало.

Мозарин подошел к раскрытому окну, поднял туфли, разглядывая их на свет. Это был условный знак, и Градов, стоявший на противоположной стороне улицы, стал переходить мостовую.

«Да, попробуй, сведи это пятно! Получится дырка», - подумал лейтенант, а вслух сказал:

- Что ж, попытка не пытка, гражданочка!

Он расставил на подоконнике свои пузырьки с костяным маслом, керосином, резиновым клеем.

- Вот универсальное патентованное средство «Монополь», - объяснил он старушке, - последнее достижение науки и техники! Вы трете любое пятно бензином, скипидаром, нашатырем и получаете чистую дырку! Вы трете любое пятно мировым «Монополем» - и получаете чистую вещь, как с фабрики!

- А сколько вы берете за работу? - спросила обеспокоенная клиентка.

- Без запроса! Смотря по труду, времени и расходованию «Монополя». Попрошу включить электрическую плитку или зажечь газ. Надо, чтобы смесь «Монополь» закипела.

В прихожей задребезжал звонок. Старушка открыла дверь и впустила управляющего домом, понятых, Градова и двух оперативных работников. Майор объяснил женщине - домашней работнице Карасевой, кто он такой. Предложив ей отпереть все шкафы, ящики комода и чемоданы, он строго обратился к Мозарину:

- А вы что тут делаете? Кто вы такой?

- Я только зашел вывести пятна, - сказал лейтенант. - Вот бабушка может подтвердить.

- А это не вы на Тишинском рынке травите своим средством… как его? Вспомнил: «Монополь»! Не вы травите костюмы граждан?

- Ах ты, батюшки мои! - воскликнула старушка. - А я-то ему доверилась!

- Ваши документы?

Мозарин показал какое-то удостоверение и стал собирать в чемоданчик свое хозяйство. Побранив его за то, что он ходит по квартирам, майор разрешил ему уйти.

Оперативные работники тщательно пересмотрели вещи Карасевой, но ничего подозрительного не нашли.

Градов взял с собой только фотографическую карточку Карасевой, на которой она была снята в сером спортивном костюме, бриджах, сапожках, со стеком в руке. Кроме того, на столике он обнаружил телеграмму - ее принесли часа через два после того, как Анна Григорьевна ушла на работу. Текст телеграммы гласил:

«Готовим Руслана Людмилу репетиции августе взяли руководителем Иванову порядок кружке обеспечен ждем вашего возвращения Семен Семенович».

Старушка заявила, что ее хозяйка занимается в кружках: драматическом и верховой езды. В свободное время (после ночного дежурства она двое суток отдыхает) уезжает на репетиции и спектакли или в Сокольники, в конно-спортивный кружок.

Мозарин быстро переоделся в кабине автомобиля в милицейскую форму и ждал майора в переулке. Все эти предосторожности были намечены заранее.

- Конечно, - говорил Градов, сев в машину, - Карасеву можно было бы просто задержать на службе: вызвать к управляющему, предъявить ордер, и все! Но у нее могут быть сообщники, которые еще на свободе. Кроме того, все говорит о том, что Карасева - профессиональная преступница и в критическую для нее минуту может выкинуть какой-нибудь фортель. Поэтому давайте подумаем, как захватить ее наверняка и без шума…

По вечерним улицам мчится машина «скорой помощи». Гудя сиреной, она мчится мимо красных светофоров. Орудовцы останавливают автомобили и автобусы, которые могут перерезать путь кремовой машине, и она беспрепятственно летит вперед…

Шофер останавливает машину возле ворот серого пятиэтажного дома. Мозарин в накрахмаленном халате, в белоснежной докторской шапочке, в больших темных очках сидит рядом с шофером и изредка оглядывается назад, на Корневу, отмечая про себя, что ей очень к лицу костюм медицинской сестры.

- Будьте осторожны, Надя, - говорит он. - Действуйте так, чтобы ни Карасева, ни кто другой ни в чем не сомневались.

- Не беспокойтесь, Михаил Дмитриевич. Справлюсь!

Придерживая рукой санитарную сумку, Корнева открывает дверцу и выходит на тротуар.

- Приготовить оружие! - приказывает лейтенант двум оперативным работникам -«санитарам».

Надя прошла мимо ворот, у которых стоял перед лотком продавец книг - высокий кудрявый парень в серой кепке, надвинутой на затылок. Ему было жарко, лицо лоснилось от пота, он облизывал сухие губы.

Корнева купила у него брошюрку и тихо спросила:

- Она здесь?

- Здесь, - ответил оперативный работник, получая с девушки деньги. - Второе окошко справа.

Взяв сдачу, Корнева поднялась по трем ступеням, отворила дверь и вошла в помещение аптеки. Она отыскала глазами Карасеву, по описанию Мозарина сразу узнав ее.

- Будьте добры, - сказала она, подойдя к окошку в стеклянной перегородке, - попросите на минутку Анну Григорьевну Карасеву.

- Это я…

- Вот славно! - вырвалось у Нади с такой неподдельной искренностью, что Карасева улыбнулась. - Я медсестра «скорой помощи». Только сейчас мы доставили с улицы Воровского пожилую женщину. Она садилась в троллейбус, он тронулся, она упала на ходу и сломала ногу и, вероятно, несколько позвонков. Ее фамилия… - Корнева достала из кармана халата записку и прочитала: - Пелагея Тихоновна Сухорукова.

- Моя домработница! - воскликнула Карасева.

- Она так и сказала. Видите ли, ей очень плохо. Возраст! Она все время требует вас. Хочет отдать какие-то ключи и телеграмму. Может быть, съездите? Тут как раз наша машина. Довезем!

- Я не могу без спроса отлучаться. Погодите минутку. Я отпрошусь.

Карасева получила разрешение, но все же решила проверить слова медсестры. Зайдя в кабинет уехавшего по делам управляющего, она плотно закрыла за собой дверь и позвонила домой.

Услыхав звонок, старая домработница поспешила к телефону, но ей преградили дорогу оперативные работники, дежурившие на квартире Карасевой. И второй звонок не достиг своей цели.

«Значит, Пелагеи нет дома!» - решила она, пожала плечами и вышла из кабинета.

В спешке она не обратила внимания на монтера, который, стоя на стремянке и мурлыча себе под нос песенку, возился у доски с электропробками. А монтер со своей высоты видел, как Карасева, взяв свой серый жакет, вышла с Корневой на улицу. Монтер взял какой-то инструмент, вошел в кабинет управляющего, соединился по телефону с Градовым и доложил, что задание выполнено благополучно. Майор приказал ему покинуть наблюдательный пост…

Корнева подошла с Карасевой к машине «скорой помощи» и попросила у доктора разрешения довезти женщину до клиники.

- Хорошо! - не оборачиваясь, буркнул Мозарин. - Халат!

Карасева сняла жакет, надела халат и села в кабину, на место для больных. Корнева передала Мозарину жакет Карасевой, влезла вслед за ней и села в углу в креслице медсестры таким образом, что загородила собой и лейтенанта и переднее стекло кабины, через которое можно видеть путь. Боковые стекла кабины «скорой помощи» были замазаны, как обычно, белой краской.

Гудя сиреной, машина помчалась.

 

18

Градов размеренными движениями набивал папиросы и укладывал их в коробку. Перечитав дело № 306, он теперь обдумывал план допроса Карасевой. Его смущало, что она не числилась ни под своей, ни под другой фамилией в картотеке профессиональных преступниц. Да, пожалуй, одна Карасева держит в руках «ключи» к раскрытию преступления на улице Горького. Но что стоит за этим уличным происшествием? Наезд на человека - цель преступников или случайность, спутавшая их планы?

В распахнутое окно влетела бабочка, покружилась по кабинету и села на высокую спинку дубового стула. Это была светло-коричневая крапивница с темными квадратиками и «глазками» на крылышках. Бабочка опускала и складывала крылья; потом затихла. Через минуту она вспорхнула, описала по комнате быстрый полукруг и забилась на оконном стекле. Градов подцепил листом бумаги крылатую гостью и выпустил на волю.

Майор позвонил. В кабинет в сопровождении милиционера вошла Карасева и еще с порога воскликнула:

- Это возмутительно! Тут что-то напутали!…

- Почему напутали? Вы Анна Григорьевна Карасева?

- Да!

- Родились в тысяча девятьсот пятнадцатом году, шестого апреля?

- Да, да, да! К чему эти вопросы? Мне сказали, что моя домашняя работница…

- Вот в этом пункте действительно напутали… - усмехнулся Градов. - Садитесь! У нас к вам очень несложное дело. Двадцать восьмого июля, ночью, вы неправильно перешли Преображенскую площадь и показали остановившему вас милиционеру чужой документ.

- Я что-то не помню такого случая! - заявила Карасева.

- А я вам напомню! - Градов нажал кнопку звонка и, когда вошел сержант Попов, спросил его: - Какой документ предъявила вам эта гражданка?

- Шоферские права Людмилы Павловны Иркутовой.

- Ах, да! - воскликнула Карасева, - Я так спешила в ту минуту, так волновалась…

- … что показали чужой документ, а потом скрылись?

- Честное слово, я перепутала документы!

- Каким образом оказались у вас шоферские права Людмилы Павловны Иркутовой?

- Я их нашла в тот вечер у ограды Сокольнического парка. Документ лежал возле урны…

Градов сделал знак Попову. Сержант открыл дверь и пригласил Людмилу войти.

- Гражданка Иркутова, - обратился к ней майор, - когда вы потеряли свои шоферские права?

- Я их никогда не теряла, - ответила девушка. - Они всегда лежали в ящичке шоферской кабины. После угона нашей машины я их получила в конверте из милиции.

- Стало быть, - сказал Градов Карасевой, - вы взяли права Иркутовой из ящичка, когда оставили автомобиль в сокольнической роще?

- Автомобиль? О чем это вы говорите?

Майор вынул из ящика стола белые туфли и поставил их перед Карасевой.

- Ваши? - видя, что она пожимает плечами, он добавил: - Эти туфли взяты на вашей квартире, их нам дала ваша домработница. Они лежали в шкафчике, в прихожей.

- Да… Это мои туфли. Только я что-то не понимаю. При чем они тут?

- Допрашиваю я, а не вы! Почему на них синие пятна?

- Стирала, пролила синьку. У меня свидетели есть.

- И у меня есть свидетель! - возразил Градов, передавая Карасевой отпечатанный на машинке текст химической экспертизы краски. - Туфли запачканы масляной краской «Берлинская лазурь».

- Экая чепуха! - произнесла Карасева, прочитав анализ. - Откуда у меня могла взяться такая краска? Гм… «Берлинская лазурь»!…

- Гражданка Иркутова! Объясните этой гражданке, откуда могла взяться «Берлинская лазурь».

- За день до того, как угнали нашу машину, я поставила возле сиденья шофера мой этюдник с красками, - ответила Людмила. - Вероятно, когда брала его оттуда, тюбик с «Берлинской лазурью» выпал. И тот, кто угнал машину, наступил на него, раздавал и измазал обувь.

Карасева вздрогнула, но тотчас же овладела собой и тихо проговорила:

- Вы меня совершенно сбили с толку…

Майор поблагодарил Людмилу, отпустил ее и снова обратился к Карасевой:

- Расскажите, как вы очутились на улице Горького в двадцать два ноль пять, как случилось, что наехали на женщину, а потом, когда милиционер преградил вам дорогу, сшибли и его и тут же скрылись?

- Ну уж это извините! Ни на кого я не наезжала.

- Запираться бессмысленно! - сказал Градов, вынимая из ящика своего стола папку. - Когда вы сшибли милиционера, он задел жезлом левый борт машины. На этом месте лак сильно поцарапан. Вы сбили милиционера. А если это так, стало быть, именно вы перед этим наехали на женщину.

- Нет, нет и нет!

- Результаты экспертизы - веская улика! Кроме того, вот акт о том, что женщина, на которую вы наехали, слишком поздно увидела, что ей грозит опасность, заметалась, споткнулась и упала. Вы были вынуждены на нее наехать.

- Да, но, если шофер, как вы выразились, «вынужден», разве он виноват? - проговорила Карасева.

- Это, конечно, смягчает его вину.

- А если к тому же был ливень и молния ослепила шофера?

- Это тоже в его пользу. - Градов в упор поглядел на преступницу. - Стало быть, сознаётесь, что наехали на женщину?

- Это произошло не по моей вине… - растерянно пробормотала Карасева.

- По вашей вине или нет - этого мы, к сожалению, не узнаем… Вчера пострадавшая женщина, так и не произнеся ни единого слова, умерла! - укоризненно произнес майор.

Градов заметил, что на губах Карасевой едва заметно мелькнула удовлетворенная улыбка. Он дописал протокол, прочитал вслух и протянул Карасевой. Она старательно вывела свою подпись и легким движением руки поправила волосы.

Градов уложил протокол в папку и спросил:

- Скажите, за что вы убили учительницу Веру Петровну Некрасову?

Брови Карасевой высоко поднялись, и она твердо проговорила:

- Вы ошибаетесь! Я не знаю никакой Некрасовой.

- Вы отлично знали покойную.

Градов позвонил. В кабинет ввели Егорова - Чалдона. Он в изумлении остановился, глядя на Карасеву.

Та вскочила со стула и дрожащим от злобы голосом закричала:

- Ну погоди, негодяй!…

- Да они сами всё узнали, - сквозь зубы процедил Чалдон.

- Сядьте, Карасева! - резко предложил майор. - Будете правду говорить?

- Не буду!

- Садитесь, Егоров… Вы толкнули Некрасову под трамвай по собственному почину?

- Ну чего зря спрашивать?

- Потрудитесь отвечать, Егоров!

- Ну, по собственному.

- Вы знали раньше Некрасову?

- Откуда я ее мог знать?

- Кто вам на нее указал?

- Я указала! - вдруг сказала Карасева.

- Егоров, вы сами додумались пустить на Некрасову малярную люльку?

- Нет, мне так поручили. Признаюсь, вначале мне предложили отравить ее, но я отказался.

- А почему не отравили?

- Честно скажу, мы такими делами не занимаемся… Ну, кроме того, она ходит в диетическую столовую, а там всегда полно народу - сразу влипнешь…

- Чем хотели отравить Некрасову?

- Порошком.

- Каким порошком? Говорите точнее!

- Я не ученый. Порошок как порошок.

- Я предлагала отравить, - опять сказала Карасева. - Сперва хотела примешать яд в какое-нибудь ее лекарство, но вскрытие показало бы, что Некрасова отравлена. Взяли бы на анализ остатки лекарства, установили, в какой аптеке оно изготовлено…

- Часто заходила Некрасова в аптеку?

- Довольно часто… Заказывала лекарства…

- Скажите, вы поручили Егорову пустить на Некрасову люльку?

- Я считала, что такой способ удобен и безопасен. Люлька после ремонта фасада висела уже с неделю над подъездом школы и могла висеть еще неделю. Ремонтники не торопятся. Время выхода Некрасовой из школы точно установлено. С пяти ступеней подъезда она спускается очень медленно…

- Дурацкая штука! - проворчал Чалдон.

- Почему дурацкая, Егоров? - спросил Градов.

- Сиди, как воробей, на крыше… Жди, смотри вниз: выйдет не выйдет Некрасова… А угадать трудно, и не верняк…

- Вы это выполнили по-дурацки! - вспылила Карасева, смотря на Чалдона злыми глазами. - И с трамваем провалили. А это гарантированный метод!

- Ну уж это вы кому другому скажите! - огрызнулся преступник.

- Это я вам говорю!… - повысила голос Карасева.

- Прошу помнить: вы находитесь в Уголовном розыске! - резко прервал ее майор.

Узнав, что Карасева - зачинщица трех неудавшихся покушений на учительницу, Градов стал выяснять, как был организован угон автомобиля и наезд на Некрасову. Карасева и Егоров противоречили друг другу в своих показаниях, но постепенно картина прояснилась.

Егоров приметил «Победу» с девушкой-шофером. Он стал следить за автомобилем и установил, что машина часами стоит без присмотра возле подъезда. Заведя с мальчишками во дворе разговор на автомобильные темы, Чалдон узнал, что это машина доктора Иркутова, а девушка - его дочь Людмила. «Ух и гоняет она "Победу"! Быстрее всех!» - восхищались ребята. Удалось выяснить, что все окна квартиры Иркутовых выходят во двор и из них не видно автомобиля. Доктор с дочерью живет на даче, но каждый вторник он в Москве - консультирует в клинике. После работы едет домой, а потом на машине вместе с дочерью, отправляется на дачу. Они уезжают в семь-восемь часов вечера. До отъезда «Победа» час или два всегда стоит в переулке. Егоров описал Карасевой внешность Людмилы, ее обычные платья, прическу.

Двадцать восьмого июля Карасева угнала автомобиль доктора. Сразу же, зная, что по вечерам учительница сидит дома, позвонила ей по телефону-автомату, выдав себя за мать Лени Ильина. Карасева сказала, что Леня, играя в футбол, сильно расшибся. Он очень просит учительницу навестить его. И еще «мать Лени» попросила Некрасову заглянуть в аптеку на улице Горького и купить свинцовую примочку и пузырек «зеленки». В квартире никого нет, не на кого оставить мальчика…

После этого Карасева завела машину в переулок, повернула ее в сторону улицы Горького - «нацелилась», как выразилась преступница. Егоров тем временем поджидал учительницу возле ворот ее дома и, как только она вышла, отправился следом за ней. Миновав Тверской бульвар, Некрасова пошла, как правильно рассчитали преступники, по правой стороне улицы - на левой днем заливали асфальтом тротуар, и он был огорожен. Когда она показалась на углу переулка, Карасева пустила машину на второй скорости. Некрасова стала медленно переходить дорогу. Егоров подал условный знак. Карасева включила третью скорость, дала полный газ, и автомобиль рванулся на учительницу…

- Зачем вашим сообщникам понадобилась пустующая томилинская дача певца Миронова? Почему они там оказались?

- Дача нужна была для того, чтобы вызвать туда Иркутову.

- Зачем же вам была нужна Иркутова? Почему вы заманили ее и увезли в лесную сторожку?

- После наезда на Некрасову я не могла внезапно скрыться, это вызвало бы подозрение. Мне обещали дать отпуск с первого августа, но в последний день неожиданно задержали до седьмого августа.

- Какое это имеет отношение к Иркутовой?

- В последние дни я стала чувствовать нависшую надо мной опасность… Надо было усилить улики против Людмилы, а лучше всего - вывести ее из игры, чтобы она больше не появлялась в Уголовном розыске. В конце концов тут могли доискаться до истины… Я нервничала. Решила, что лучше всего - убрать ее до моего отъезда. Егоров продержал бы у себя Иркутову еще дня два, а потом мы бы скрылись.

- Предварительно убив ее? - быстро спросил Градов.

- Возможно, - сорвалось у Карасевой.

- Не сможете ли вы расшифровать этот текст? - Майор передал Карасевой телеграмму.

- Руслан… Кружок!… - воскликнула она, прочитав текст. - На телеграфе что-то переврали, к моему адресу прицепили текст чужой телеграммы. Иногда так случается…

- Телеграф тут ни при чем… Может быть, вы, Егоров, поможете нам разобраться?

- Не при мне писано! - буркнул Чалдон, пробежав глазами телеграмму.

- Эта бумажка была подана на пригородном телеграфе, - сказал Градов, доставая исписанный бланк. - Наши почерковеды эксперты установили, что это ваш почерк, Егоров. Если читать каждое третье слово, выходит вот что: «Людмилу взяли. Порядок. Ждем. Семен Семенович». Так, Егоров?

- Ну так! - нехотя отозвался Чалдон.

- Стало быть, вы продержали бы Иркутову не два дня, а пять! А может быть, как подтверждает Карасева, и совсем разделались бы с девушкой? К тому же Карасева сумела оповестить вас, что ее отъезд откладывается…

- Как это я «оповестила»?

Майор достал пузырек с пилюлями и рецептом.

- А вот и повестка! Узнаёте? Одиннадцать черных пилюль означают одиннадцать часов ночи. Неправильная дата на рецепте - восьмое августа - новый день вашего отъезда. Вместо фамилии врача указан пункт, где вас ждать: «Д-р Преображенская». Разумеется, надо читать: «Преображенская площадь». Так, Карасева?

Преступница молчала. Майор приказал милиционеру увести Егорова. Чалдон поглядел на Карасеву, сказал:

- И-и-эх! - плюнул и вышел, сопровождаемый милиционером.

- А теперь, Карасева, объясните главное, - сказал Градов, - за что вы хотели убить учительницу Некрасову?

- За что? - переспросила она, вскакивая. - За то, что Некрасова предала моего мужа Василия Федоровича Карасева. Он был с этой учительницей в партизанском отряде. Их послали на разведку в город, и оба попали в руки фашистов. Она предала моего мужа, назвала район расположения отряда, назвала адреса явок.

- Почему же вы теперь решили самосудом расправиться с Некрасовой, а не заявили о ней раньше в органы государственной безопасности?

- А где у меня свидетели? Весь отряд погиб! Некрасова от меня долго скрывалась. Я случайно встретила ее на улице и проследила. Узнала, где она живет и работает. Теперь я отомстила! Можете записать: если бы и на этот раз она осталась жива, я начала бы все снова!

- Услуги Егорова и Шмидта обошлись вам недешево. Где вы взяли деньги?

- Я продала наш домик, текинский ковер, все дорогие вещи, вплоть до обручального кольца.

- Вы можете точно указать, в каком районе действовал партизанский отряд, когда был арестован ваш муж? И как вы узнали о том, что Некрасова предательница?

- Конечно, могу.

- Вот вам бумага, - сказал майор, протягивая ей большой блокнот, а другой рукой нажимая кнопку звонка. - Идите и изложите подробно, что и как. - Он указал милиционеру на дверь: - Увести!

Карасева направилась было к двери, но та вдруг распахнулась. Няня в белом халате вкатила в кабинет кресло, в котором полулежала Некрасова. Голова учительницы была забинтована, левая нога - в лубке, рука - на перевязи.

Карасева попятилась назад…

 

19

В кабинете наступила тишина, слышалось лишь тонкое поскрипывание колесиков кресла. Выкатив его на середину комнаты, няня остановилась. Преступница закрыла глаза, на ее висках показались капли пота. Няня осторожно приподняла голову Некрасовой. Учительница встретилась взглядом с майором, узнала его, и слабая улыбка засветилась на ее губах. Градов молча кивнул ей.

- Вера Петровна, - сказал он, - знаете ли вы эту женщину?

Некрасова минуту всматривалась в лицо Карасевой. Да, разумеется, она ее знает. Эта худощавая брюнетка с подкрашенными губами и ресницами работала в аптеке на улице Горького.

Часто заходя в аптеку за лекарством, Некрасова каждый раз обращала внимание на эту женщину, чувствуя, что она где-то видела ее раньше. Но где, так и не могла вспомнить.

- Я даже как-то спросила ее: где же мы встречались? - рассказывала учительница. - Она ответила, что я, наверное, обозналась.

- Не поможет ли вам эта фотография вспомнить, кто она? - спросил майор, передавая учительнице карточку, на которой Карасева была снята в спортивном костюме, в бриджах, сапожках, со стеком в руке…

 

Некрасова долго смотрела на снимок, потом подняла глаза на Карасеву. Внезапно фотография как бы ожила в ее памяти…

Вот в фашистский концентрационный лагерь, где находится учительница Некрасова, приехал врач-эсэсовец и с ним лаборантка-фармаколог в сером спортивном костюме. Заключенные едва держатся на ногах от голода, истязаний, изнурительного труда. Подгоняемые пинками, под дулами автоматов они выстраиваются в две шеренги.

По рядам чуть слышным шепотом передается страшная весть: врач-эсэсовец снова приехал отбирать детей для медицинских опытов. Некрасова совсем недавно прочла в попавшей в лагерь партизанской листовке, что с детьми в фашистских секретных лабораториях обращаются, как с подопытными кроликами: их заражают тифом, холерой, чумой, испытывают на них всевозможные яды, берут кровь для раненых гитлеровских головорезов. Словом, если в фашистском концентрационном лагере редкие, обреченные на смерть заключенные выживают, то в секретных лабораториях эсэсовских «медиков» еще ни один ребенок не остался в живых. Командует этими страшными «опытами» известный палач, кровавый «доктор» Менгеле.

Учительница Некрасова пользовалась в лагере каждым удобным случаем, чтобы собрать вокруг себя детей, облегчить их тяжкие дни, отвлечь от лагерных ужасов, поделиться с ними голодным пайком. В лагере создалась подпольная школа. Некрасова занималась со старшими ребятами русским языком, литературой, историей и географией СССР. А малыши просто лепились к ней. По памяти она читала им Чуковского, Маршака, рассказывала русские народные сказки. Дети привязались к ней, особенно пятилетний синеглазый Михась из-под Минска и худенькая, с черными косичками, четырехлетняя Гита из Харькова. Их родителей убили в этом же фашистском лагере. И сердце советской учительницы сжималось от боли, зная, какая участь уготована этим детям.

Когда врач-эсэсовец приблизился к Некрасовой, стоявшей в рядах с Михасем и Гитой, она стала просить его не брать этих сирот.

- Молчи, свинья! - раздается за ее спиной голос. Некрасова оборачивается и видит Карасеву в сером спортивном костюме, со стеком в руке.

- Я прошу… - тихо говорит учительница.

- Молчать! - визжит Карасева. - Штилль! Вслед за этим удар стека обжигает лицо Некрасовой.

Это так больно и оскорбительно, что она и сейчас, в кабинете Градова, хватается за щеку… В тот день Магда навсегда увела из лагеря семнадцать ребятишек…

- Магда Тотгаст! - кричит Некрасова прерывающимся голосом. - Я узнала тебя, Рыжая Магда!…

Тотгаст схватила висящий на спинке стула жакет и стала жадно кусать кончик воротника.

- Вашей ампулы с ядом там нет! - спокойно предупреждает ее Мозарин.

Тотгаст щупает воротник и, убедившись, что лейтенант сказал правду, бросает жакет на пол, в исступлении топчет его ногами.

- Садитесь, Тотгаст! - сурово предлагает майор. Пока Некрасова рассказывает о том, как Тотгаст истязала и умертвляла советских и польских детей, Мозарин не спускает глаз с взбешенной преступницы. Всего несколько дней назад эта «товарищ дежурная» записала его номер телефона, чтобы позвонить, если кто-нибудь из родных будет справляться о неизвестной, попавшей под машину. Кто бы мог подумать, что за полтора часа до этого «дежурная» на похищенном автомобиле искалечила Некрасову, умчалась в Сокольники, бросила там машину, а потом направилась к автобусной остановке. Теперь понятно, почему она так торопилась, когда ее задержал сержант Попов.

Удрав от Попова, она вскочила в автобус, у вокзала на Комсомольской площади пересела в такси и вовремя поспела на дежурство в аптеку. В подсобном помещении она быстро сняла белое платье и переоделась в свое обычное. А разве не хитро провела она Мозарина, подослав к нему «очевидца» Грунина?

Да, стоило больших трудов напасть на след этой «дежурной». В пузырьке, который нашли в кармане Грунина Егорова, было всего одиннадцать пилюль. Это показалось подозрительным Градову. Он посоветовался с врачом, и тот объяснил, что в пузырьке самые обычные пилюли от малокровия, но, судя по рецепту, их должно быть двадцать штук. Майор все же подозревал, что под видом безвредного лекарства здесь какой-то сложный яд, тем более что на рецепте проставлена неверная дата. Он велел Мозарину установить, в какой аптеке изготовлено лекарство. Лейтенант попросил научно-технический отдел проверить: нет ли еще каких-нибудь подчисток на рецепте? Может быть, и номер аптеки фальшивый? Оказалось, что номер правильный, но вытравлена фамилия врача: «В. Афанасьев» и другим почерком выведено: «Д-р Преображенская». Корнева установила, что для травления применялась лимонная кислота. Лейтенант вызвал управляющего аптекой, и тому не стоило большого труда точно определить, что рецепт подписан дежурным фармацевтом А. Г. Карасевой…

По мере того как все эти мысли проносились в голове офицера, ненависть сжимала его сердце. Сколько людей, детей сжили со свету такие вот магды! Как издевались и глумились они над ними! Но Рыжей Магде мало этого - она приехала сюда, в столицу победителей, продолжать свое черное дело.

Майор, записав показания Некрасовой, поднялся и поблагодарил ее. Мозарин низко поклонился. Няня медленно повезла кресло из кабинета. Преступница бросила вслед учительнице волчий взгляд…

Градов, не повышая тона, сказал:

- Итак, Магда Тотгаст, вы заметили, что гражданка Некрасова присматривается к вам. Вы боялись, что она вас выдаст, и задумали покончить с ней?

Преступница пренебрежительно пожала плечами.

- Прошу записать, что приехала сюда по принуждению. После войны я жила в западном секторе Берлина. Меня вызвал к себе офицер американской стратегической службы, сказал, что ему известно, где и с кем я работала, и предложил поехать в Россию.

- Сколько денег и в какой валюте вы дали Егорову?

- Я не собиралась платить бывшему осведомителю гестапо.

- Шмидт тоже бывший осведомитель?

- Да!

- Назовите фамилии тех, кто еще помогал вам?

- Больше никто!

- Вы не могли действовать только с помощью двоих!

- Нет, могла! Я отлично управляю машиной, но могу задавить любого человека, если полиция догадается на минуту отвернуться. К сожалению, господин майор, с вашей милицией я не могла достигнуть взаимопонимания.

- Стало быть, помешала милиция?

- Не только она. У вас нет хороших условий для угона автомобилей. Я должна была рассчитывать и придумывать, куда девать машину, после того как покончу с Некрасовой.

- Словом, у вас большие претензии к нам! - с иронией проговорил Градов. - Да, у нас нет частных гаражей, куда после преступления можно домчаться, где разберут автомобиль на части, а вам дадут другой… - Он закончил писать протокол и положил его перед преступницей… - Прочтите и распишитесь!

Когда конвоир увел Магду Тотгаст, майор позвонил по телефону комиссару и доложил о результатах следствия по делу № 306. Он попросил Турбаева снестись с Управлением госбезопасности, вызвать оттуда конвой и закрытую машину за Тотгаст, Груниным-Егоровым и Шмидтом-Башлыковым. Положив трубку, он сказал Мозарину:

- Мой учитель, полковник Аниканов, любил повторять: «Видимая война кончилась, но невидимая продолжается!» - Майор подошел к распахнутому окну, вслушался в мирный шелест листвы и, глубоко вздохнув, зашагал по кабинету, - Кстати, чтобы не забыть: Корнева очень толково помогала нам в следствии. Последние две ночи вместе с другими специалистами сидела над нашими анализами. Прошу вас, зайдите к начальнику научно-технического отдела и попросите от моего имени отпустить ее сейчас домой. Пусть отдохнет!

- Слушаюсь, товарищ майор!

- Вызовите машину, доставьте Корневу домой и по дороге купите ей хороший букет цветов.

- Да, но я вовсе не собираюсь…

- Нет, букет вы ей поднесете от имени всех оперативных работников, принимавших участие в следствии.

- Слушаюсь, товарищ майор!

- И, пожалуйста, Михаил Дмитриевич, поблагодарите ее потеплей.

- Есть!

Когда Мозарин вышел из кабинета, Градов опустился в кресло и благодушно рассмеялся.

Спустя некоторое время Мозарин и Корнева вышли из ворот Управления милиции. Они свернули на Петровский бульвар. Казалось, матовые шары фонарей под шепчущей листвой - легкие, мерцающие - вот-вот поднимутся в воздух. А за деревьями то и дело, разбрасывая над собой трескучие электрические звездочки, громыхали трамваи.

Румяный, чуть тронутый позолотой лист липы лежал на краю скамейки. В мягком свете фонаря он казался нарисованным на ней. Август… август… Надя остановилась, воткнула стебелек листа в кармашек блузки. Пройдя просторную Пушкинскую площадь, они пошли по улице Горького. Мимо катились, сверкая круглыми золотыми глазами, автомобили, проплыл, светя окнами, двухэтажный переполненный троллейбус. Вдруг все движение остановилось: вспыхнул красный фонарь светофора. Громко гудя сиреной, промчался кремовый автомобиль «скорой помощи».

Мозарин и Корнева переглянулись.

- Признаться, я тогда очень боялся за вас, Надя. Этой Рыжей Магде убить человека - что раз плюнуть!

- Знаете, Михаил Дмитриевич, я сперва чуточку перетрухнула, но потом взяла себя в руки. Я просто сказала себе: ведь на операции любой из нас на волосок от смерти.

Молодые люди остановились у витрины с фотоснимками к предстоящему состязанию «Динамо» - «Спартак».

- Я обязательно пойду на этот матч, - сказала Корнева, разглядывая снимок, на котором был запечатлен вратарь в тот момент, когда он делал фантастический прыжок за мячом, протянув руки в небо. - Только вот с билетами трудно!

- У меня есть билеты, - успокоил ее Мозарин. - Поехали вместе?!

- А я думала - вы бываете только на мотогонках.

- Открою вам тайну. Только не смейтесь! Я завзятый болельщик.

- Зачем же мне смеяться? - сказала девушка, стараясь идти в ногу с лейтенантом. - Я тоже болельщица!

- За кого же вы, Надя, болеете?

- А вы за кого, Михаил Дмитриевич?

- Нет, сперва вы скажите.

- Давайте вместе. Я считаю до трех. Раз, два, три! - и тут же проговорила: - «Спартак»!

- «Динамо»! - одновременно произнес Мозарин. Они остановились, смотря друг другу в глаза.

- Но мы… же… - наконец вымолвил лейтенант.

- …подеремся? - спросила Корнева и расхохоталась. - Я предлагаю перемирие до конца футбольного сезона. Согласны?

На углу Советской площади Михаил купил девушке огненный букет гвоздик, взял ее под руку и повел к скверу. Там, поднимаясь до окон третьих этажей, журчал одетый пеной мощный фонтан. Освещенные красным светом струи, словно составленные из цепи стеклянных бубенчиков, плавно перегибаясь наверху, падали вниз. Водяная пыль нежно касалась разгоряченных лиц Мозарина и девушки.

- Хорошо! - прошептала Надя.

На следующий день комиссар Турбаев вызвал к себе в кабинет Градова, Мозарина и Корневу.

- Я хочу, чтобы вы прослушали те сведения о диверсантке, которые я получил. - И, взяв напечатанную на машинке справку, стал читать: - «Магда Тотгаст - кличка "Рыжая Магда", тридцать семь лет, уроженка Харькова. Отец - Вильгельм фон Ленбах, помощник начальника харьковского жандармского управления.

Мать - урожденная Куракина, дочь крымского помещика, прокурора Екатеринославской судебной палаты. В тысяча девятьсот девятнадцатом году отец Магды - подполковник деникинской контрразведки, известный кровавыми расправами над коммунистами-подпольщиками юга России, - расстрелян красными партизанами.

В октябре тысяча девятьсот двадцатого года, накануне разгрома Врангеля, прокурор Куракин эвакуировался из Севастополя вместе с дочерью и внучкой Магдой в Константинополь, а затем с частью белых эмигрантов переехал в Берлин.

В эмиграции Магда воспитывалась в семье деда Куракина,. где говорили по-русски. С тысяча девятьсот двадцать третьего года она - воспитанница белоэмигрантского «Института для благородных девиц имени императрицы Марии Федоровны». Затем училась в берлинской фармацевтической школе. До захвата власти Гитлером судилась вместе с группой белоэмигрантов-аферистов за подделку банковских векселей.

В тысяча девятьсот тридцать пятом году стала нацисткой, завербована гестапо, работала тайным агентом среди русской эмиграции. Вышла замуж за Фридриха Тотгаста, одного из провинциальных руководителей «Гитлерюгенда», убитого в декабре тысяча девятьсот сорок первого года при разгроме фашистской армии под Москвой.

В годы войны Магда Тотгаст служила помощницей-лаборанткой известного военного преступника Фридриха Кнопблоха, старшего врача гитлеровских концлагерей на территории оккупированной Польши. Вместе с ним участвовала в насилиях и зверствах, чинимых над заключенными.

«Лаборатория» Кнопблоха проводила чудовищные и мучительные эксперименты над детьми, в результате чего умерщвлены тысячи польских, русских, украинских, еврейских детей».

Турбаев на секунду оторвал взгляд от справки и пояснил:

- Об этом подробно изложено в книге о Нюрнбергском процессе над гитлеровскими военными преступниками, - и продолжал читать справку: - «После войны Магда Тотгаст осуждена на двадцать лет заключения, которое отбывала в американской зоне послевоенной Германии. Была досрочно освобождена и обучалась в шпионско-диверсионной школе под Мюнхеном.

По окончании курса была снабжена фальшивыми советскими документами, шифрами, кодами, оружием, ядами и вместе с другими диверсантами, ныне задержанными работниками госбезопасности, переброшена на территорию СССР.

Магде Тотгаст было предписано пробраться в Москву, поступить на службу фармацевтом в одну из аптек, возглавить явочный и передаточный пункт тайной агентуры, а также снабжать агентов ядами и химикалиями, необходимыми для шпионской и диверсионной деятельности.

По замыслу руководителей Магды Тотгаст, аптека, куда ежедневно приходят сотни людей и сдают бумажки с рецептами, должна была стать идеальным местом явки и «почтовым ящиком» тайной агентуры. Магде Тотгаст также было поручено вербовать тех лиц, местонахождение которых ей указали.

Но над шпионско-диверсантским гнездом нависла угроза провала. Учительница 670-й школы В. П. Некрасова могла разоблачить матерую преступницу «Рыжую Магду». Не зная, как ей поступить, Тотгаст вступила в шифрованную связь с резидентом своей группы, именуемым Семеном Семеновичем, и получила от него указание любыми средствами сохранить явку в аптеке, а учительницу Некрасову ликвидировать».

- Семен Семенович? - переспросил Градов. - Стало быть, телеграмма, адресованная Карасевой, была подписана резидентом…

- Ну, - сказал Турбаев, - остальное вы сами хорошо знаете! - И он положил на стол справку. - Я только хочу обратить ваше внимание на то, что, во-первых, диверсантка, совершая политическое преступление, прикрывала его уголовным, то есть обычным наездом на пешехода. И риска меньше, и наказание намного легче! Во-вторых, пыталась довольно ловко направить нас по следам ни в чем не повинной Иркутовой. И, в-третьих, что особенно бросается в глаза, взяла себе в помощники еще ранее завербованный уголовный сброд.

Должен сказать, что грабитель, спекулянт, скупщик краденого, расхититель социалистической собственности, аферист - эти уголовные преступники, спасая свою шкуру, нередко попадают в сети иностранной агентуры. Но такова логика жизни: человек, отколовшийся от советского общества, становится игрушкой в руках врагов нашей Родины…

 

Москва, 1949-1950 гг.

На главную - Кассиль Лев Абрамович - Дело №306